Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– Он говорил, что пациентка монахиня, но не упоминал ее имени. Наверное, она уехала из Польши после закрытия приюта. Но, даже если она и узнает меня, опасности никакой нет. В сорок девятом году я была маленькой девочкой… – морщинистые веки дрогнули. Она открыла серые, подернутые мутной пленкой глаза:
– Сестра Фелиция… – отец Кардозо наклонился над изголовьем, – я вам привел полячку, вашу соотечественницу. Ее зовут пани Данута, она тоже паломница… – монахиня попыталась приподняться:
– Иисус… – бледные губы задвигались, – Иисус сотворил чудо. Господи, спасибо Тебе, я не уйду без искупления греха… – задохнувшись, она помотала головой:
– Не полячку, – шепнула сестра Фелиция, – еврейку.
Фитиль, зашипев, вспыхнул ярким огоньком. В приделе Елизаветы и Виллема стояли бронзовые подсвечники, но паломники усеивали свечами и мрамор саркофагов, подножия статуй святых. Уютно пахло ладаном и медом. У стен часовни стояли вазы с белыми лилиями, символом непорочности.
Данута приколола бумажный цветок к лацкану льняного жакета. Девушка сняла шляпку, черные волосы падали на плечи:
– Я исповедовал сестру Фелицию… – отец Симон не отводил глаз от алтаря, – отпустил ей грехи. Она заверила показания в присутствии местного мэра… – за мэром отправили одного из фельдшеров. Сестра Фелиция неожиданно сильно сжала руку Шмуэля:
– У нее прошел паралич, то есть почти прошел, – подумал священник, – словно она действительно ждала появления пани Дануты, чтобы поставить подпись на показаниях… – после визита мэра монахиня впала в беспамятство. Врачи не ожидали, что она переживет ночь.
Симон покосился на свечу в изящных пальцах девушки:
– Вы все слышали… – он помолчал, – слышали и прочитали. Наша мама… – он запнулся, – покойная доктор Горовиц, рассказывала нам о вашей маме. Рахель Бромштейн, подпольщики ее звали Рахелькой. До войны она училась медицине в Ягеллонском университете в Кракове, потом бежала из гетто в горы, стала партизанским врачом… – старая фотография Рахельки висела в музее восстания в варшавском гетто, в кибуце Лохамей-а-Гетаот:
– Ваша мама воевала в восстании, – добавил Шмуэль, – она заведовала подпольным госпиталем. Нацисты атаковали подвал, ее ранили. Она застрелилась, чтобы не попасть к ним в руки… – воск капал на ее юбку, слезы текли по щекам:
– Мой… – она коротко дернула горлом, – мой отец, кто он… – Шмуэль развел руками:
– Неизвестно. Мама нам ничего не говорила, сестра Фелиция тоже ничего не знает… – годовалую девочку принесла в католический приют польская врач, бывшая товарка Рахели по университету:
– Она тоже уходила к партизанам, откуда не вернулась… – вздохнул Шмуэль. Женщина оставила в приюте собственноручное письмо матери Даниэлы, как на самом деле звали девочку:
– В записке сообщалось, на идиш и иврите ваше имя, имя вашей матери… – Шмуэль забрал у девушки догоревшую свечу, – дата вашего рождения, и так далее…
Мать Фелиция призналась, что по соображениям безопасности, сожгла конверт. Малышку крестили в честь святой Донаты, мученицы времен римских гонений на христиан:
– Сестры делали так со всеми еврейскими детьми, попадавшими в приют… – Шмуэль задул свечу, – а когда в сорок девятом году в Кракове появились раввины, искавшие, как говорится, Шеарит Исраэль, остатки нашего народа, вас, вместе с другими малышами, отправили в горы, якобы на отдых… – сестра Фелиция не могла вспомнить имена остальных:
– Она и пани Дануту вспомнила потому, что увидела ее в палате… – Шмуэль вертел свечу, – потом она начала заговариваться, было бесполезно спрашивать дальше… – он вздрогнул от тихого голоса девушки:
– Даниэль, это из Библии. Он пророк, выживший во рву львином… – Шмуэль кивнул:
– На иврите это имя значит: «Господь, мой судья». Ваша мать надеялась на правосудие Бога, в сорок втором году, среди тьмы нацизма… – Шмуэль не мог винить сестру Фелицию:
– Она поступала согласно нашим догматам. Детей надо было спасти, ввести в ограду католицизма, они должны были обрести жизнь вечную…
В Требнице их не крестили, но Шмуэль понял, что не знает, как поступил бы, окажись он на месте матери Фелиции:
– Я еврей, но прежде всего я христианин, католик, я слуга Божий… – он перекрестился, – но я бы, наверное, такого не сделал, как не окрестил нас дядя Виллем… – он протянул девушке сухой носовой платок:
– Не плачьте, пани Данута, – ласково сказал Шмуэль, – вы теперь не одна, вы дочь еврейского народа. Я сам еврей по рождению. Мы вам выдадим нужные документы, поезжайте в Брюссель, в израильское посольство. Я вас провожу, для удостоверения вашей личности. На следующей неделе вы сможете полететь домой… – Данута вспомнила холодные глаза Скорпиона, его небрежный голос:
– Телефон в Риме, по которому тебе надо позвонить, приехав в город… – продиктовав ей цифры, он заставил девушку несколько раз повторить номер, – это наши резиденты, они будут поддерживать с тобой связь… – Данута знала, что случится, если она не появится в Риме:
– СССР начнет искать меня и найдет… – девушка незаметно кусала губы, – Скорпион меня пристрелит за предательство. И мне не нужен Израиль, я хочу выйти замуж за Джо… – она решила, дождавшись предложения графа, снять обеты:
– Впрочем, я их пока и не приношу. Надо потянуть время, поводить СССР за нос. Заодно можно выполнить задание, переспать с отцом Кардозо… – она незаметно взглянула на священника, – Джо все равно ничего не узнает. Прелаты о таком не распространяются даже не исповеди… – высморкавшись, Данута помотала головой:
– Нет, святой отец. Я католичка, я не могу бросить нашу веру. Иисус, Матерь Божья и все святые спасли меня в горниле огненном, как я их отрину… – она расплакалась, уронив голову в ладони:
– Я хотела стать послушницей, святой отец. Не отговаривайте меня, я давно все решила… – слезы капали на лепестки белой лилии:
– Она не врет, не притворяется, – облегченно подумал Шмуэль, – будь она с Лубянки, она бы уцепилась за шанс поехать в Израиль. Нет, она честная девушка… – забрав у нее платок, пошарив по карманам, он нашел пачку бумажных салфеток:
– Не плачьте, – Шмуэль улыбнулся, – но вообще это святые слезы. Иисус и Матерь Божья ведут вас по верному пути, вы все правильно сделали… – девушка достала из кармана еще одну свечу:
– Я помолюсь, отец Кардозо, до вечерней мессы… – паломники часто ползли к алтарю в приделе Елизаветы и Виллема на коленях, опускаясь на пол храма у входа, рядом с чашей, где держали святую воду:
– Она тоже преклонила колени… – рядом с девушкой трепетало пламя свечи, – я вижу, что она опять плачет… – Шмуэль перекрестил ее дергающиеся плечи:
– Она словно цветок, – подумал священник, – такая же хрупкая… – голова девушки склонилась к полу, она перебирала розарий:
– Никому не буду звонить… – отец Симон неслышно направился в большой храм, – она никакого отношения к Лубянке не имеет. Не буду звонить, а напишу весточку Лауре… – кузина летом ехала в Рим, в католический женский университет, – они с пани Данутой подружатся, вместе им будет веселее…
Распахнув тяжелую дверь церкви, он вышел в теплый, почти летний вечер.
Западная Германия
Гамбург
Die Lieb’ versüsset jede Plage, Ihr opfert jede Kreatur…Нежное сопрано разливалось по репетиционному залу Гамбургской оперы. Приятный баритон подхватил:
– Sie würzet unsre Lebenstage, Sie wirkt im Kreise der Natur… – фортепьяно затихло. Девушка хихикнула: «Я не знала, что вы неплохо поете, маэстро Авербах».
Генрик, в потертых джинсах и распахнутой на груди белой рубашке, лихо пробежался длинными пальцами по клавишам рояля:
– Смотрите, фрейлейн Брунс, брошу все и уйду в птицеловы. Сгожусь я в Папагено, вместо этого… – он понизил голос, – итальянского толстяка… – про себя Генрик думал, что с женой в роли Памины, нынешнюю постановку надо было назвать: «Опера тучных». Тупица оборвал себя: