Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– Если сделать все открыто, тетя может вернуться к паранойе и видениям, – вздохнула Хана, – а если тайно, то она все заметит, у нее огромный опыт работы в подполье…
Хана писем не ждала, ее корреспонденция приходила в Le Bristol. Девушка взглянула на антикварные часы с кукушкой, висящие рядом с фотографией Че Гевары:
– Пьер левый, но вроде в компартию он не собирается, и хорошо, что так… – она устало потянулась:
– После обеда надо ехать к Краузе, потом репетиция, съемка для газет, интервью, очередная вечеринка… – спектакль выпускали в начале мая:
– Три недели весенних прогонов и я могу отправиться в Германию… – Хана порылась в сумочке от Chanel, – надо завтра позвонить тамошним агентам… – на кровать шлепнулся ворох журналов:
– Каталоги для мамы, приглашения для нее же на всякие нудные коктейли, куда она все равно не пойдет… – Пьер помахал письмом:
– Смотри, Джо пишет девушка… – Хана изучила почтовые штемпели:
– Из Лизье отправили. Она, наверное, в паломничестве. Джо любил туда ездить еще студентом… – почерк на конверте действительно был мелким, девичьим:
– Хорошо, что девушка, – она вернула Пьеру письмо, – Джо двадцать четыре года. Тетя Лаура волнуется, она хочет внуков… – подросток сунул конверт в карман джинсов:
– Я уверена, что девица тоже святоша. Кто еще таскается по всяким монастырям… – выдув пузырь жвачки, Пьер подытожил: «Два сапога пара».
Мать содержала комнату Джо в безукоризненном порядке. Широкую кровать орехового дерева застелили льняным бельем с кружевной прошивкой. В гардеробе он нашел атласные пакетики с хорошо знакомым ему тонким ароматом фиалок.
Джо сидел на краю кресла красного дерева времен второй империи:
– Мама любит этот запах. Хана права, она хорошо выглядит, даже помолодела… – за пирогом с ревенем, ванильным мороженым и кофе они болтали о семейных делах:
– Генрик с Аделью сейчас в Сиэтле, но потом летят прямо в Германию, где к ним присоединяется Сабина… – Джо смотрел на довоенную фотографию отца в серебряной рамке, рядом с телефонным аппаратом, – Инге и Генрик были в СССР, но Комитет обломал о них зубы. Я трус и больше ничего, я не могу поднять трубку и позвонить в Лондон…
Он не знал кому и что хочет сказать. Джо боялся разговаривать с тетей Мартой:
– Она заметит, что яблочко от яблоньки недалеко падает… – забытая сигарета дымилась в пепельнице, – но папа работал на русских по велению совести, он хотел разоблачить преступников, вроде профессора Исии, а я просто грязный шпион…
Джо не мог утешить себя тем, что пошел на предательство ради спасения Маргариты:
– Она сама спаслась. Шуман бросил ее в саванне и бежал на португальскую территорию. Я мог швырнуть в лицо Вербье мою расписку о согласии на сотрудничество, но я боялся, что он убьет Маргариту и застрелит меня. Я боялся еще и за Пьера… – обжигая пальцы, он затянулся окурком.
Встретив Джо в аэропорту Орли, месье Вербье заметил:
– Надеюсь, ты помнишь, что твой младший брат родился на территории СССР. Наша страна считает его советским гражданином, а советский гражданин должен жить на родине… – русский со значением добавил:
– Пьеру почти шестнадцать, уголовная ответственность в СССР наступает с четырнадцати лет. Ты ведь не хочешь, чтобы твоего брата держали у параши, чтобы он сгинул на зоне? Ваша мать не переживет его пропажи, она и так потеряла мужа… – Джо, разумеется, ничего такого позволить не мог:
– Папа бы меня понял… – он возвращался взглядом к улыбке отца, – ради мамы, Ханы и Пьера я готов на все… – Джо любил этот снимок. Семейные альбомы рода Дате погибли в пожаре замка, после американской бомбардировки Сендая. На аудиенции у его величества Джо заметил:
– Но мне и не требуются снимки. Когда… – он замялся, – когда все случилось, мне было шесть лет. Я хорошо помню папу… – бульварные романчики о жизни Наримуне использовали фотографию отца времен студенчества, в строгом мундире. Джо не хотел просить у издателей копию снимка:
– Они взяли фото в архивах университета, – понял Джо, – но если я с ними свяжусь, получится, что я поддерживаю желтых писак, эксплуатирующих имена отца и Регины… – через два дня после аудиенции в токийский пансион, где Джо снимал комнату, принесли небольшой конверт:
– Распишитесь, пожалуйста, ваша светлость, – по повадкам рассыльного Джо понял, что перед ним дворцовый чиновник, – здесь фото и записка… – послание написал сам император, от руки:
– Снимок нашелся в наших альбомах… – читал Джо изысканный почерк, – фото сделали, когда ваш отец получил свидетельство о вашем графском титуле… – Джо тогда исполнился год. Он еще оставался с кормилицей в горной деревне. Он знал о расстроившейся помолвке отца с одной из дочерей императора:
– Папа мог стать принцем, я бы вырос при дворе… – он опустил голову в руки, – я бы избежал участи хибакуси, парии в родной стране. Но тогда у меня не было бы Ханы…
Отца сняли в парадном кимоно, с двумя мечами. Катана сейчас висела за две двери от комнаты Джо, в японском салоне, как его называла Лаура. В квартире стояла тишина. Сестра уехала в театр, Пьер задремал на ковре в своей спальне, среди разбросанных по полу пластинок, под приглушенный звук приемника. Тупица играл с симфоническим оркестром Сиэтла первый фортепьянный концерт Чайковского:
– Мама тоже любит Чайковского, она часто ставила мне пластинку, когда я был ребенком… – с матерью Джо поговорить не мог. Он не хотел разочаровывать Лауру:
– Даже не разочаровывать… – письмо из Лизье он надежно спрятал в ящик стола, – мама ненавидит русских, она год просидела в их тюрьме, бежала с их подводной лодки… – мать, впрочем, говорила, что экипаж лодки вел себя геройски:
– Однако они тоже были заключенными, – вздыхала Лаура, – поэтому они мне помогли… – в письме мадемуазель Данута сообщала, что скоро перебирается в Мон-Сен-Мартен:
– Где сейчас Симон, мой духовник… – Джо вытер лицо рукавом свитера, – может быть, поехать туда, исповедоваться? Но рядом будет Данута, я не смогу избежать соблазна… – он не сказал о своей работе на СССР ни одному священнику, ни в Конго, ни в Париже:
– О Дануте я упомянул, – вчера Джо ходил на мессу в церковь Сен-Сюльпис, – святой отец велел мне венчаться, а не поддаваться соблазнам плоти, как нынешняя молодежь…
Его соблазн плоти сейчас был совсем не во Франции, а в Конго. Джо увидел ее руки, уверенно лежащие на руле виллиса, собранные в хвост кудрявые волосы, докторский саквояж на заднем сиденье машины:
– Сабина сшила ей в подарок. Ева скоро прилетит в Африку. Они будут заниматься сонной болезнью и программой вакцинации. Когда мы… – он подышал, – когда мы были помолвлены, я знал обо всех делах Маргариты, она мне писала. Я тоже посылал ей весточки, несколько раз в неделю… – он понял, что с Данутой думает именно о бывшей невесте:
– Русские нашли похожую девушку, – Джо поднялся, – они свое дело знают. Но мне все равно, я хочу тепла, хочу, чтобы меня любили… – он взялся за открытый саквояж. Наверху, среди рубашек и носков лежало его служебное оружие, бельгийский браунинг:
– Надо съездить в банк, положить пистолет в ячейку, пока я в Париже… – на Джо пахнуло фиалками. Мягкая рука коснулась его руки:
– Давай мне вещи, милый… – мать носила тартановую пижаму и старый халат из шотландки, – я все приведу в порядок, с пуговицами и вообще… – темные глаза спокойно взглянули на Джо:
– Ты, наверное, хочешь оставить браунинг в банке… – Лаура погладила его по смуглой щеке:
– Я обо всем позабочусь, позвоню им. Отдыхай, мой милый сыночек, ты устал… – Джо был выше матери. Обняв ее, он уткнулся лицом куда-то в шею:
– Словно в детстве, когда мы приехали в Париж. Я тогда так хотел, чтобы мама выздоровела. Я всегда просил у Бога именно этого. Теперь ей, кажется, лучше… – он тихо шепнул:
– Спасибо тебе, мамочка… – Лаура постояла, покачивая сына, едва заметно улыбаясь.