Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
Иоганна затошнило, подросток захлопнул папку матери:
– Генерал Вольф знает правду, но я ему доверяю. Больше ничего никому знать не стоит… – он не сказал генералу и об отце Магдалены:
– Какая разница, – вздохнул мальчик, – все равно Магдалены больше нет… – у него не осталось даже фотографий семьи:
– Только такие, – он рассматривал истощенное лицо отца, – но это даже лучше. Я попрошу генерала, мне сделают копию снимка… – Вольф серьезно сказал:
– Твой покойный отец был антифашистом, милый. Я уверен, живи он на востоке, он бы перешел из социал-демократов в коммунисты. Ты должен гордиться им, Иоганн, а это… – Вольф махнул в сторону папки Гертруды Моллер, – это закрытая страница нашей истории и твоей жизни, Иоганн. Беглые нацисты тебе больше не страшны, ты начинаешь, так сказать, с чистого листа…
Вольф обещал отправить его на все лето в лагерь на побережье:
– На острове Рюген, – объяснил генерал, – там собирают лучших из лучших комсомольцев. У вас будут флотские инструкторы, вас научать нырять с аквалангом, ходить под парусом… – он добавил:
– Ты все это умеешь, но ты познакомишься с новой, социалистической молодежью, подружишься с будущими товарищами… – Вольф добавил:
– Не забрасывай языки… – он похвалил Иоганна за хорошее знание английского и французского, – я тебе пришлю из Берлина русские учебники. В лагерь приедут гости из СССР, тебе помогут на занятиях… – Иоганн открыл рот. Генерал улыбнулся:
– Если ты хочешь стать военным моряком, то надо начинать с нахимовского училища, товарищ Брунс… – узнав, что в СССР он сможет, даже в его возрасте, стать курсантом, Иоганн приободрился:
– Русский язык сложный, но я справлюсь, – обещал себе Иоганн, – и может быть, я хотя бы так искуплю то, что она… Моллер, делала во времена нацизма… – решительно сняв крестик, Иоганн спрятал его среди страниц Жюль Верна:
– Все это в прошлом, – он посопел, – церковь никак не боролась против Гитлера. Священники проповедовали под нацистскими флагами, только немногие из них отважились противостоять режиму. Если бы не левые, не коммунисты, Германия бы окончательно погрязла во тьме… – услышав его просьбу о фотографии, Вольф забрал папки:
– Разумеется, – отозвался генерал, – я тебе все отправлю вместе с учебниками. Помни, Иоганн, ты немец. Наша страна, наш народ, скоро станут едиными и неделимыми, под знаменем социализма… – у Вольфа были большие планы на парня:
– Из него вырастет отличный офицер, комсомолец, коммунист. Его опыт жизни на западе нам очень на руку, как и с товарищем Рабе… – в дверь поскреблись, робкий голос местного коллеги позвал:
– Товарищ генерал, на проводе Берлин… – Вольф велел держать себя в курсе результатов допросов арестованных по делу Каритас. Поднявшись, он подмигнул Иоганну:
– Я сейчас вернусь. Пообедаем вместе, я тебе расскажу об СССР, где я вырос… – морской капитан деликатно покинул свой кабинет. Выслушав дежурного по управлению, генерал помолчал:
– Я вам перезвоню через несколько минут, – наконец, сказал Вольф, – с соответствующими распоряжениями… – не кладя трубки, он прислонился к беленой стене. В раскрытое окно доносился запах рыбной солянки с кухни медицинского блока. Он слышал звон каких-то инструментов в перевязочной. Похлопав себя по карманам, Вольф нашел сигареты:
– Это может быть ошибкой, они описывают похожего человека… – он смотрел на потрепанный плакат: «ГДР – моя страна». Вольф вспомнил смешливый голос Генриха Рабе:
– Меня обрядили в спецовку и каску, то есть каску я и так ношу. Форму художник велел снять и он сделал меня лет на десять старше… – Вольф тогда хмыкнул:
– Солидней. Ладно, на запад плакат не попадет, а получился ты хорошо…
Трое арестованных, подвергнутых допросу с особыми средствами, рассказали о невысоком молодом человеке, говорившем с берлинским акцентом, посетителе подпольных месс у сестры Каритас:
– Волосы каштановые, с рыжими прядями, глаза серо-зеленые, – Вольф сдержал ругательство, – по имени он не представлялся, но толковал Библию… – оставалась слабая вероятность того, что Рабе проявил юношеское рвение:
– Он случайно услышал о сборищах, решил туда проникнуть… – Вольф закашлялся горьким дымом, – но тогда он был обязан подать рапорт, чего он не сделал, а спокойно укатил в СССР… – по спине пробежал неприятный холодок:
– Если он агент запада, мне такого не простят. Если это недоразумение, я первым перед ним извинюсь, но сейчас рисковать нельзя… – он быстро набрал номер дежурного:
– Пошлите срочную радиограмму в Москву, – велел Вольф, – лично товарищу Семичастному, от меня… – выбросив окурок, генерал принялся диктовать.
Пролог
Ленинград, июнь 1962
На борту проржавевшего катера черными буквами написали «Антей». Посудина пыхтела по розовеющей воде канала Грибоедова. Мимо проплыл ободранный, грязно-желтый дом. Кто-то заорал:
– Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса… – замахав полупустой бутылкой, Иосиф нарочито сурово сказал:
– Никакого Пушкина, пока не свернем налево. Кто здесь жил… – с кормы донесся пьяный голос:
– Она подходит развратной походкой к блюду… – он кивнул:
– Верно. Только еще… – Иосиф погрустнел, – веселость нас никогда не покидала. Вот уже пятнадцать лет мы, по мере своих сил, пишем смешные и забавные сочинения и своим смехом веселим многих граждан… – он вздохнул:
– Ладно. Впереди по курсу, дорогие москвичи… – Павел встрял:
– Собор Спаса на Крови, построенный на месте убийства императора Александра Второго. Тютчев писал о нем:
– Царь благодушный, царь с евангельской душою,
С любовью к ближнему святою,
Принять, державный, удостой
Гимн благодарности простой!
На корме зааплодировали:
– Молодец, – еще одна бутылка пошла по кругу, – в школьных учебниках этого нет, Гудини… – кличка прилипла к Павлу намертво. Витя Лопатин, выпускающийся из французской спецшколы, разнес прозвище по Москве:
– В Питер оно тоже со мной приехало, – усмехнулся Павел, – ладно, я не в обиде… – он затянулся американской сигаретой:
– Витька заперся дома и зубрит. Он идет на медаль, но Плехановка серьезный ВУЗ… – Павлу до поступления на восточный факультет оставался еще год. Ему придали личного куратора, давешнего комитетчика с хорошим китайским языком:
– Учитывая ваши литературные способности, – вспомнил Павел сухой голос, – мы не против, если вы пойдете по журналистской стезе… – рассказ для «Юности» Павел довольно дерзко посвятил памяти родителей:
– Комитет промолчал, – горько подумал он, – наверное, товарищ Котов, кем бы он ни был, действительно мертв… – Павлу все равно казалось, что гэбист не мог быть его отцом:
– Аня пока ничего и не нашла в архивах синагоги, – он бросил взгляд на дерматиновую папку с золоченой надписью: «Участнику межвузовской конференции по истории искусств», – но они с Надей хотя бы знают имя отца… – на папке резали перочинным ножом колбасу.
Павел ухватил оставшийся хвостик, перетянутый скобкой:
– Между прочим, – громко сказал он, – Гудини ладно, но я не школьник, а студент профессионального училища… – ленинградцы засмеялись:
– Кроме твоих сестер, больше здесь девушек нет. Обещаем молчать, если таковые появятся в компании. Но с твоими талантами ты давно мог нарисовать себе другую дату рождения… – о документах Бергера знали, как думал об этом Павел, только на теневой стороне его жизни. Он несколько раз выполнял заказы Аркадия Петровича, как выражался о работе старик:
– Его поставили смотрящим вместо покойного Алексея Ивановича, – окурок, зашипев, упал в воду, – я пока тружусь в тех кругах, что называется, на имя… – комитетчики не возражали против их визита в Ленинград, или Питер, как говорили местные ребята:
– Аня действительно участвует в конференции, Надя сделала вид, что хочет подготовить экскурсии по городу, а я отговорился необходимостью посетить музеи…