Бог пещер. Забытая палеонтологическая фантастика. Том 5
Еще дважды мне было даровано предупреждение, но я отмел все опасения во имя того, что мне угодно было называть холодным здравым смыслом. Однако на третий раз я выронил изношенный булыжник, как будто он обжег мне руки, и отпрянул в самом дичайшем ужасе, какой (да будет мне позволено сказать) сумел бы вынести человек, не сойдя с ума.
Сомнений не было — зверь шевелился.
Он шевелился, он был жив. Он корчился, напрягался и силился покинуть свое каменное ложе, где тихо пролежал бесконечные тысячелетия. Я оцепенело смотрел на это воплощение ужаса. Усилия зверя вздымали волны каменных осколков. Я видел, как перекатывались мышцы у него на спине. Всякий раз, когда он сотрясал стены своей тюрьмы, освобожденная часть его тела все увеличивалась.
Затем он, у меня на глазах, согнул спину, как упирающаяся лошадь, и высвободил шишковатую голову и длинные щупальца, издав, как обиженный ребенок, тонкий и тихий стон. Еще одно усилие — и он извлек длинный хвост и замер на груде каменных осколков, учащенно вдыхая воздух новой жизни.
Я глядел на него с болезненным любопытством. Его тело вдвое превосходило по размерам лошадиное. Голова была странно приплюснута, однако пасть раскрывалась почти до самых передних лап. Из ноздрей тянулись два громадных щупальца или усика длиной в шесть футов, с мясистыми, подобными пальцам наростами на концах, которые конвульсивно открывались и закрывались. Четыре ноги существа были лишены суставов и заканчивались простыми выступами или ороговевшими мозолями. Хвост был длинным и гибким; сверху его украшали расположенные как зубья пилы шипы. Он был весь ярко-зеленый, за исключением щупалец, которые отливали мертвенно-синим окрасом. Зверь был неописуем; в современном языке нет нужных слов. В нем ощущалось какое-то жуткое уродство, и при взгляде на него становилось дурно.
Хуже всего был мускусный запах. Он все усиливался и наконец стал просто невыносимым. Хотя я чуть не задушил себя, пытаясь подавить любые звуки, мне в конце концов пришлось сдаться и уступить тошноте.
Зверь услышал меня. Ушей у него я не заметил, но он определенно меня услышал. Хуже того, он неловко повернулся на своих бессуставчатых ногах и выставил щупальца в мою сторону. Я не мог различить, имелись ли у него глаза; может быть, они прятались в складках грубой шкуры на голове. Органы чувств, как мне показалось, ящеру заменяли саженные щупальца, а также сгибавшиеся и разгибавшиеся на их концах мясистые пальцы.
Зверь раскрыл громадную пасть, которая доходила, как я упоминал, до передних лап, зевнул и направился ко мне. В нем не чувствовалось ни страха, ни сомнений. Он неуклюже переваливался на толстых ногах, показывая на каждом шагу свое чудовищное уродство, и нес перед собой отвратительные щупальца — казалось, наделенные отдельной призрачной жизнью.
Какое-то время я оставался на месте, парализованный ужасом при мысли о том, что сам перенес это жуткое создание из забытого мира мертвых в мир живых. Потом одно из мертвенно-голубых щупалец, твердое и покрытое хитином, как клешня лобстера, прикоснулось ко мне. Мясистые пальцы ощупали мое лицо и обожгли меня, как пучок крапивы. Я пришел в себя. За десять миллионов лет вынужденного поста ящер проголодался; он видит во мне добычу; а эти страшные челюсти…
Я повернулся и бросился бежать.
Зверь последовал за мной. В тусклом свете единственной свечи я видел, что он уверенно бежит по моим следам, поводя щупальцами с дергающимися пальцами. Бежал он быстро. Его галоп, лишенные суставов неуклюжие ноги — все напоминало тяжелый диван, который вдруг пробудился к жизни и поскакал по неровной местности. Но он определенно умел быстро бегать. Мало того, он все время увеличивал скорость. Сперва он плохо управлялся со своими застывшими от бесконечной неподвижности суставами, но вскоре окоченение прошло. Теперь наша скорость сравнялась.
Если бы этот огромный зеленый ящер проявил злость, рвение, хоть что-нибудь, было бы не так жутко. Но он охотился равнодушно, без всяких эмоций, и сознание этого отнимало у меня последние силы. В конце концов, когда он загнал меня в тупик среди скал, я был готов сдаться сам, лишь бы положить конец леденящему ужасу неизбежности. Я тупо подумал, не скрывался ли рядом с ним, в камнях, еще один доисторический зверь, и не сожрал ли этот зверь владельца перочинного ножа — Корди, или Кординга, так его звали.
Мысль о ноже принесла проблеск надежды. Я вспомнил, что в кармане у меня лежит надежный складной нож, с немалыми усилиями достал его и раскрыл лезвие. Щупальца ящера приближались ко мне, шевеля ободками мясистых пальцев. Я взмахнул ножом, лезвие скользнуло по броне. С таким же успехом я мог бы атаковать железный рельс.
И все-таки попытка не прошла даром. В каждом из нас, где-то глубоко, таится животная страсть к сражению, и в тот миг моя страсть пробудилась. Я не знал, сумею ли победить, но собирался нанести врагу как можно больший урон, прежде чем он меня схватит. Я дернулся, наступил одной ногой на спину зверя и перескочил через него. Ящер издал прежний тонкий, тихий крик и помчался за мной.
С бешеной скоростью мы метались, вертелись, прыгали и падали среди скользких валунов, и всякий раз, когда мы оказывались рядом, я бил зверя ножом. Мне так и не удалось найти слабое место в его броне. Грубая шкура прогибалась под ударами, но это было все равно, что пытаться проткнуть палкой толстый кожаный ремень.
Было понятно, что долго я не продержусь. Ящер набирался сил, энергии и, вероятно, тупой ярости, а я с каждой минутой все больше слабел и уставал; я был весь в синяках и царапинах.
Наконец я споткнулся и упал. Зверь по инерции неуклюже пронесся мимо, не успев остановиться. В отчаянии я обхватил рукой и коленями травянисто-зеленый хвост и свободной рукой изо всех сил ударил ящера ножом в нижнюю часть тела.
Это наконец-то разбудило его. Он корчился, бросался в разные стороны и бился в неслыханной ярости. Крик зверя становился все пронзительней и достиг громкости паровозного гудка. Я упорно держался за его хвост и наносил свои жестокие удары. Громадный зверь изогнулся и попытался достать меня; но тщетно закидывал он назад синеватые щупальца — дотянуться до меня он не мог. И затем, увлекая меня за собой, он перестал метаться по пещере и ковыляющим аллюром направился прямо к воде.
Лишь у самой воды я разжал руки. Я видел, как ящер бросился в воду; поплыл, поводя мощным хвостом; нырнул и навсегда исчез.
Что было дальше? Я погрузился в воду вслед за ним и поплыл, отчаянно работая руками и ногами. Я плыл так, как не плыл никогда в жизни — плыл, спасая саму жизнь, к противоположному берегу. Если бы я помедлил, собрался с мыслями, я никогда бы на такое не осмелился. Теперь или никогда! Я мог либо рискнуть и встретиться с ужасами пещерных туннелей, либо остаться на месте — и угодить в пасть чудовища.
Не знаю, как я переплыл озеро и выбрался на берег. Не могу сказать, как мне удалось пересечь извилистую пещеру и залитый водой коридор. Не знаю, преследовал ли меня ящер. Каким-то образом я выбрался на свет, покачиваясь и спотыкаясь, как пьяный. Неверными шагами я пересек пустошь и оказался в деревне; люди разбегались в стороны при виде меня. В таверне хозяин завопил так, будто я принес чуму. Видно, я весь пропах невыносимым мускусным запахом, хотя сам этого даже не замечал. С меня сняли провонявшую одежду; меня уложили в постель; пришел врач и дал мне настойку опия. Двенадцать часов спустя я пришел в себя и с тех пор благоразумно держал язык за зубами. Вся деревня желала знать, откуда взялся мускусный запах, но я только отнекивался и твердил, что не помню. «Думаю, я провалился в какую-то расщелину», — говорил я.
Но этом заканчивается мой рассказ. Я больше не спускаюсь в пещеры и отказываюсь помогать тем, кто их изучает. Если владелец ножа с белой рукояткой еще жив, мне хотелось бы поговорить с ним и сравнить пережитое нами; но если, как я обоснованно подозреваю, он мертв, эти страницы могут заинтересовать его родных. В Кетльвелле и других деревнях в округе о нем никто не слыхал; вполне может быть, что он добрался сюда по дороге Пейтли-бридж и затем пересек холмы. На ноже была нацарапана фамилия Кординг или Корди. Не уверен, как будет правильно. Меня, как я уже сказал, зовут Мак-Крей, и обо мне можно справиться на почте в Кетльвелле. Правда, я больше не охочусь на тамошних болотах и вересковых пустошах. Не могу дышать воздухом тех мест. В нем чувствуется какая-то зловещая примесь.