Концессионер

– Господин Тарановский, вы освободились? Аглая Степановна просит вас к себе, – сказал он коротко, без всяких предисловий. – Она остановилась в «Ангарском подворье».
– Просит? – я усмехнулся. – Еще не давно, помнится, было «не велено пущать». Что же так переменилось?
– Не могу знать. – мрачно ответил Рекунов посмотрев в пол. – Так что мне ей ответить?
– Передайте, что я пообедаю и буду через час.
  
Он промолчал, лишь едва заметно дернулся мускул на его невозмутимом лице. Через час, как и обещал, я явился в гостиницу «Ангарское подворье» Госпожа Верещагина ждала меня в одиночестве. На ней было элегантное дорожное, платье. Выглядела она смущенно и взволнованно. Увидев меня, она поднялась навстречу.
– Владислав Антонович… Я рада, что вы пришли.
– Я пришел, потому что меня позвали, Аглая Степановна. Так в чем же дело, не терпящее отлагательства? – холодно спросил я, намеренно не принимая приглашения сесть.
Она смутилась еще больше.
– Ваш… ваше послание, что передал мне Сергей Митрофанович… – начала она. – Признаться, я удивлена. Вы в нем изволили угрожать мне каторгой. Но за что? Я несчастная вдова и не сделала ничего противозаконного.
– Ничего? – я вскинул бровь. – А как расценивать вашу попытку сговора с Сибиряковым с целью сместить меня с поста генерального управителя?
Верещагина мгновенно покраснела от досады.
– А где вы были, Владислав Антонович?! Где вы пропадали все эти месяцы?! Я слала вам письма, запросы! В ответ – тишина! Я поверила в вас, вложила в это дело все, что у меня было, а вы просто исчезли! Я думала… – ее голос дрогнул, – я думала, что вас уже и в живых-то нет! А Сибиряков был здесь, рядом. Он убеждал, доказывал…
– Он лгал, – отрезал я.
– Откуда мне было это знать?! – воскликнула она. – Почему вы не отвечали?
– Потому что там, где я был, Аглая Степановна, телеграфа не имеется, почтовые обозы не ездят, и даже голуби не летают! Я был в Маньчжурии, где вырезал банды, грабившие мои прииски!
– Но разве вам не следовало находится в Иркутске и вести дела Общества? – спросила Верещагина.
– Я отдал необходимые указания и отбыл по своим делам. Господин Сибиряков, бывший исполнительным директором, прекрасно знал, чем ему следует заниматься.
– Но разве это дело для генерального управителя – гонять по лесам разных бандитов? А если бы вас убили?
– Вот тогда вы – и другие акционеры – спокойно избрали бы другого управляющего. Говорю вам прямо: если вы считаете, что управляющий должен безвылазно сидеть в конторе, то вы сильно заблуждаетесь. Иногда стоит взглянуть на свои дела вблизи, своими глазами. Именно поэтому – я сделал паузу, – недавно я был на приисках Бодайбо.
При упоминании Бодайбо она вздрогнула.
– Я провел там ревизию, – продолжал я безжалостно. – И выяснил весьма любопытные вещи. Оказалось, что ваш новый союзник, господин Сибиряков, не просто провел «разведку». Он втихую намыл там за лето более пятидесяти пудов золота. Нашего с вами золота. И именно этими, крадеными деньгами он и пытался оплатить свой взнос в наше Общество. Сейчас будет судебное разбирательство.
Аглая Степановна покачнулась, как от удара. Я смотрел, как меняется ее лицо: шок, неверие, а затем – холодная, расчетливая ярость обманутой женщины.
– Вот на кого вы хотели меня променять, Аглая Степановна? – добил я ее. – На вора? На обыкновенного мошенника, укравшего у вас же из-под носа целое состояние?
Она молчала, и в этой тишине рушились последние остатки ее союза с Сибиряковым.
Однако Аглая Степановна быстро пришла в себя. Шок на ее лице сменился привычной деловой жесткостью. Она была хищницей, и даже попав впросак, не собиралась сдаваться.
– Это… это возмутительно! – произнесла она, и в ее голосе зазвенела сталь. – Этот человек ответит за свой обман! Владислав Антонович, я была слепа. Прошу вас, давайте забудем это досадное недоразумение. Мы должны действовать вместе, чтобы наказать негодяя и вернуть наше золото!
Услышав это, я не смог сдержать ухмылки. Ну конечно – как только оказалось, что Сибиряков проиграл, а я победил, она снова захотела стать моим союзником, партнером. Но я уже не верил ни единому ее слову. Знаем проходили.
– «Наше» золото, Аглая Степановна? – я усмехнулся. – Боюсь, вы ошибаетесь. У нас с вами больше нет ничего «нашего».
Она замерла, делая вид что не понимает, о чем я веду речь.
– Сударыня, я предлагаю вам выйти из Общества, – сказал я ровно.
– Что?! – она вновь покраснела и вскочила на ноги. – Да вы с ума сошли!
– Напротив, я в полном рассудке. Я готов выкупить ваш пакет акций. Двадцать тысяч штук. По номиналу. Два миллиона рублей. Я выплачу вам всю сумму до копейки, и мы с вами разойдемся с миром.
– По номиналу?! – она нервно с истерическими нотками расхохоталась. – Да вы знаете, сколько сейчас стоят ваши бумаги на иркутской бирже после собрания?! Их с руками отрывают по пять тысяч шестьсот рублей за акцию! Мой пакет стоит одиннадцать миллионов! Одиннадцать, а не два! И я не продам его! Ни за что!
Ну что же. Ожидаемо. По-хорошему мы не хотим – значит, будет по-плохому.
«Если в сердце дверь закрыта – надо в печень постучаться», хе-хе.
– А каторга вас тоже не пугает, Аглая Степановна? – тихо спросил я.
Она осеклась, ее смех оборвался.
– Ну вот опять эта каторга! О чем вы говорите?
– О подделке учредительных документов, конечно не – так же тихо продолжал я. – О подлоге. Преступлении весьма серьезном.
Я смотрел, как кровь медленно отступает от ее лица.
– Когда мы учреждали Общество в Петербурге, вас там не было. А ваша подпись на прошении, поданном на Высочайшее имя, требовалась. И она там стоит. Вот только… это не ваша подпись!
Аглая Степановна уставилась на меня широко раскрытыми от изумления глазами.
– Но я… я ничего не подделывала! – выдохнула она.
– Ну кто же об это знает? Уважаемая Аглая Степановна! Но знаете, что самое забавное? Я в этом деле чист, как стеклышко. А вот вы – нет.
Я видел в ее глазах полное непонимание, и это доставляло мне жестокое удовольствие.
– Представьте себе, Аглая Степановна, заголовки в «Иркутских ведомостях», – я начал рисовать ей картину. – «Знаменитая кяхтинская купчиха Верещагина обвиняется в подлоге при учреждении акционерного общества». Как это скажется на вашей чайной торговле? Кто после этого даст вам кредит? Кто пойдет с вами в дело? Ваша репутация, которой вы так дорожите, будет уничтожена.
– Но при чем здесь я?! – почти крикнула она. – Меня там даже не было!
– А при том, – я шагнул к ней вплотную, – что, приняв акции и проголосовав ими через вашего поверенного, вы, с точки зрения закона, признали подлинность тех документов. Вы стали соучастницей. И доказать обратное будет невозможно.
Я давал ей понять, что она в ловушке. В той самой западне, которую я приготовил для нее с самого начала. Просто на всякий случай. И этот случай настал.
– Но я… я ничего не подписывала! – выдохнула она, и в ее голосе прозвучало отчаяние. – Почему я пойду на каторгу, если подпись не моя?!
Я смотрел на ее бледное, искаженное страхом лицо без всякого сочувствия.
– А потому, Аглая Степановна, что в суде это будет выглядеть совершенно иначе, – я начал медленно, безжалостно объяснять ей всю геометрию ловушки. – Вы, получив акции, не заявили о подлоге. Напротив. Вы вели себя как полноправный акционер. И на собрании, вы прислали своего поверенного, господина Рекунова, с официальной доверенностью, чтобы он голосовал от вашего имени.
Я достал из кармана ту самую доверенность, которую мне передал стряпчий вместе с другими документами собрания.
  
– Вот она. Здесь – ваша настоящая подпись. А вот, – я вынул еще один документ, копию учредительного договора, – подпись, которую поставили за вас. Как вы думаете, сколько времени понадобится эксперту-графологу, чтобы доказать, что они сделаны разными людьми?
Она молчала, глядя на бумаги, как на змей.