"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Не просто видел. Они были ярче, чем всё остальное, будто кто-то обвёл их тонкой линией, не светящейся, нет — свечения не было, но контрастной. Живой Мох отличался от мёртвой земли так, как отличается пульсирующая артерия на ангиограмме от окружающих тканей. Живое чуть теплее, чуть ярче. Мёртвое же — тусклее, глуше.
Я моргнул. Эффект не ушёл. Переведя взгляд на пятый фрагмент, увидел то же: слизистая плёнка снизу чуть ярче, чем край шляпки. Живое ядро и мёртвая периферия. Границу между ними можно было провести пальцем.
  
Шестой фрагмент светился ровнее, целиком. Мох пробудился, и каждая клетка работала. Я видел это не глазами, или не только глазами — что-то добавилось к обычному зрению, как добавляется ультрафиолетовый фильтр к камере, показывая то, что невидимо в обычном спектре.
Перевёл взгляд на фундамент. Камни серые, плоские, без разницы в яркости. Мёртвые. Доски крыльца чуть теплее, древесина хранила остаточную витальность, но слабую, угасающую. Земля между фрагментами неоднородная: там, где полил — чуть ярче, там, где сухо — темнее.
Я вытащил руки из грунта и посмотрел на ладони — обычные, грязные. Земля под ногтями, ссадина на большом пальце от ножа. Никакого свечения, никаких спецэффектов. Тело как тело.
Перевёл взгляд обратно на грядку.
Контраст тускнел. Секунда и ризоиды ещё различимы, но уже не так отчётливо. Пять секунд, и границы между живым и мёртвым размываются. Десять и всё вернулось к привычной норме.
Через минуту эффект пропал полностью.
Я сидел неподвижно, прислонившись спиной к фундаменту. Пульс — шестьдесят четыре. Ровный, без экстрасистол. Лёгкая фракция работала — фильтрованная, чистая, на двадцать часов вперёд.
Встал, стряхнул землю с коленей и зашёл в дом.
Горшок на полке. Кристалл светил голубым, ровным. Два побега Тысячелистника стояли прямо, листья развёрнуты к свету. Зачаток на правом побеге раскрылся ещё чуть-чуть, спираль ослабла, и бледный край листовой пластинки стал шире.
Я закрыл дверь, задвинул засов и сел за стол, взяв черепок и палочку.
Обмакнул в сажу. Подержал над табличкой, подбирая слово.
Написал: «Вижу»
  
Глава 17
 
Плошка была пуста.
Я провёл пальцем по дну, собрал янтарный налёт, лизнул — горечь слабая, как воспоминание. Вчерашний фильтрат отработал своё — восемнадцать часов чистого ритма, и вот теперь пульс полез вверх. Семьдесят восемь. Виски давило изнутри. Синусовый ритм пока держался, но тело уже знало, что кормушка опустела, и начинало нервничать.
Четыре сухих корня Тысячелистника лежали на столе в ряд. Одиннадцать-четырнадцать процентов эффективности без свежего катализатора. Можно запарить, выжать из них призрак настоя, который продержит ритм часа на три и загрузит печень так, что следующая доза пойдёт ещё хуже. Бессмысленно.
Фляга с тяжёлой фракцией стояла на полке. Я посмотрел на неё и отвернулся. Двадцать минут экстренной реанимации — последний патрон. Сейчас в нём нет никакой нужды.
Зачаток на правом побеге раскрылся ещё, бледная полоска листовой пластинки стала шире, можно различить прожилки.
Два дня без лекарства, потом яма, потом тяжёлая фракция, потом лист.
Я отодвинул корни на край стола, расчистил место и взял двадцать девятую табличку Наро.
Глина тёплого кирпичного оттенка, мягко заглаженная с одного края, исцарапанная стилом с обеих сторон. Знаки шли плотнее, чем на предыдущих пластинах — Наро торопился или экономил материал. Система мигнула на периферии зрения, подсвечивая знакомые корни слов, и я начал читать.
Первая строка — «для порезов». Вторая уточняла: «когда рана мокнет и воняет». Третья перечисляла состав.
Наро использовал слово, которое я уже встречал на табличке № 14, в контексте разделки туши. Жир Мшистого Оленя. Следующий компонент — зола, вот только не любая. Старый алхимик указал конкретное дерево, и Система подсветила родственный корень из ботанического раздела: кора плотная, тяжёлая, с высоким содержанием дубильных веществ. Танины. Местный аналог дуба, или что-то близкое. Третий ингредиент — Мох. Сушёный, растёртый в порошок.
Способ приготовления. Жир растопить на медленном огне. Золу просеять через ткань, добавить в жир. Мешать, пока не потемнеет. Снять, добавить порошок Мха. Остудить в формах из свёрнутой коры.
Я перевернул табличку. На обороте — пометка: «закрывает рану от воздуха». И рядом значок, который расшифровал как «проверено».
Положил табличку на стол и откинулся на стену.
Жировая основа, окклюзионная повязка. Плотная плёнка, которая изолирует раневую поверхность от внешней среды. Грязь, пыль, бактерии — всё остаётся снаружи. Зола с танинами — вяжущий компонент, стягивает ткани, подсушивает экссудат, дубит раневые края. Мох выполняет роль гемостатика, останавливает капиллярное кровотечение.
Защита, обеззараживание, остановка крови — классическая триада раневой повязки. В прошлой жизни студенты зубрили этот принцип на лекциях по общей хирургии, а тут старик в деревне на краю мира вывел его эмпирически, через десятилетия проб и ошибок, и записал на глиняной табличке.
Но у меня есть кое-что получше сырой золы.
Я встал и подошёл к печи. На тряпке у стенки лежала угольная крошка, просушенная после вчерашней фильтрации. Прокалить на углях и поры раскроются. Мелкая фракция, перетёртая в пыль, будет не просто вязать, а адсорбировать — вытягивать из раны не только влагу, но и токсины, продукты распада, бактериальные метаболиты — то, о чём Наро не знал и знать не мог.
Собрал горсть угля, высыпал на плоский камень, раздробил обухом ножа. Перетёр ладонью до состояния мелкой пудры, чёрной и невесомой. Ссыпал в чашку.
Жира у меня не было, но у Кирены после разделки последней туши должен остаться запас — в деревне жир берегли, как соль — он шёл на готовку, на смазку инструмента, на пропитку кожи.
Вышел на крыльцо. Горт сидел на корточках у ступеней, строгал палку ножом. Мальчишка поднял голову, глянул коротко.
— Горт, мне нужен жир — олений, топлёный. Полкружки хватит. У Кирены спроси.
— Она не даст, — Горт сказал это без вызова, просто констатируя. — Жир на счету. Зима далеко, но все помнят прошлогоднюю.
— Скажи, что для мази, которая на раны. Если сработает, то первую порцию отдам ей бесплатно.
Мальчишка посмотрел на меня, прикидывая вес слов. Потом кивнул, поднялся и ушёл к мастерской Кирены.
Вернулся через четверть часа. В руке — глиняная плошка, накрытая листом. Под листом — желтоватый комок топлёного жира.
— Кирена велела передать: «Если добро переводишь, больше не проси».
— Не переведу.
Я внёс плошку в дом. Разжёг огонь в печи и положил жир в чашку, поставил на камень у края очага, где нагрев шёл мягкий, без прямого пламени. Жир начал оплывать по краям, терять форму. Через пять минут стал жидким, прозрачным, с золотистым оттенком.
Всыпал угольную пудру тонкой струйкой, помешивая палочкой. Жир потемнел, став графитовым. Запах изменился — к мясному примешался горький, дымный тон, знакомый по фильтрации настоя. Мешал ещё минуту, пока смесь не стала однородной.
Снял с огня, после чего добавил щепотку растёртого сухого Мха — рыжеватый порошок разошёлся по тёмной массе, как ржавчина по воде. Перемешал. Консистенция загустела при остывании, из жидкой стала тягучей, похожей на мягкую смолу.
Тёмная паста — густая, плотная, с запахом дыма и чего-то травяного, от Мха. Я зачерпнул кончиком пальца, нанёс на тыльную сторону ладони. Паста легла ровно, без комков, распределилась по коже плотной плёнкой. Не жгла и не щипала. При нажатии не стиралась, а довольно крепко держалась.
  
Через минуту я попробовал согнуть кисть — плёнка потянулась, не потрескалась. Хороший знак: рана двигается, повязка должна двигаться с ней.
Горт стоял у стола, наблюдая. Я поднял руку, показал ему плёнку на коже.
— Это не от болезни — это щит. Порезался, сразу намазал, сверху тряпкой обмотал. Чисто, плотно. Рана не загниёт.