"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Взял плошку с остатками лёгкой фракции и перелил в горшок-воронку поверх ткани осторожно, тонкой струйкой, чтобы не размыть угольный слой.
Ждал.
Настой проходил буквально по капле, каждые три-четыре секунды — медленнее, чем я рассчитывал. Уголь набухал от влаги, поры раскрывались, затягивая в себя всё, что могли удержать. Я стоял, опершись о стол, и смотрел, как золотистая жидкость теряла мутность, проходя через чёрный слой, и выходила из горшка другой — прозрачной. Янтарной, с медовым отливом на свету кристалла. Ни хлопьев, ни осадка, ни бурой взвеси, которая раньше оседала на дне за час.
  
Запах остался и даже усилился — цветочный, чистый, без кислого хвоста, который я привык списывать на неизбежную примесь. Оказалось, хвост был не от лекарства — от мусора.
Набралось полкружки. Я обмакнул палец, лизнул.
Горечь ударила по языку разом. Раньше она размазывалась по всему рту и уходила долго, оставляя привкус мела. Сейчас она сконцентрировалась в одной точке, на корне языка, и через секунду ушла, оставив тепло.
Система мигнула на краю зрения.
[АНАЛИЗ ФИЛЬТРАТА: Концентрация кардиоактивных гликозидов +12 % к нефильтрованному раствору. Токсичность: 1.5 % (было 3 %). Расчётный период действия: 18–22 часа при пероральном приёме. Объём: 0.5 стандартной дозы.]
Я прочитал дважды.
Восемнадцать-двадцать два часа вместо четырнадцати. С той же самой дозы, из того же сырья. Уголь не добавил ничего нового, он лишь убрал лишнее. И оставшееся заработало так, как должно было работать с самого начала.
Полтора дня запаса при старом методе, а с фильтрацией — почти два. Провал сокращался с трёх с половиной дней до двух. Два дня без лекарства немного тяжело, но выживаемо. Тяжёлая фракция прикроет критические часы, а дальше уже новый лист.
Такое себе решение, конечно, но куда деваться.
Я взял черепок. Палочкой, обмакнутой в сажу написал:
«Фильтр. Уголь мелкий + ткань. Пропускать дважды. Не кипятить после — разрушает структуру.»
В прошлой жизни за этим стояли хроматографические колонки с силикагелем, угольные фильтры промышленного масштаба, молекулярные сита с порогом отсечки. А у меня лишь битый горшок, горсть печной золы и тряпка. Но молекулам всё равно, в какой ёмкости их разделяют — физика не меняется от того, какой мир за окном.
Допил фильтрат медленно, маленькими глотками, давая жидкости впитаться через слизистую рта. Тепло пошло по пищеводу, легло на желудок, оттуда уже к сердцу.
Пульс — шестьдесят шесть.
Убрал воронку. Промыл уголь водой, разложил для просушки на тряпке у печи. Можно использовать повторно, если прокалить на углях — поры освободятся. Не бесконечно, три-четыре цикла, потом уголь забьётся намертво.
Вышел во двор. Солнечные кристаллы в кронах горели тускло, утро было облачным, насколько это слово применимо к миру, где вместо неба переплетение ветвей. Воздух сырой, тёплый, с запахом прелых листьев и дыма из чужих печей.
Присел на корточки возле грядки у южной стены.
Первый фрагмент Мха — бурый, плотный, вросший. Приподнял край, ризоиды держали. Четыре нити, белёсые, уходящие в грунт на четыре миллиметра. Четвёртая, которая вчера была тоньше остальных, сегодня потемнела на кончике — скорее всего, контакт с гумусом состоялся. Питание пошло.
Пятый фрагмент. Слизистая плёнка снизу уплотнилась, стала матовой, с лёгким перламутром. Предкорневая стадия. Завтра или послезавтра из неё полезут нити.
Шестой позеленел ещё заметнее, хлорофилл возвращался. Мох выходил из спячки медленно, по клетке за раз, но выходил.
Полил каждый отдельно из фляги — струйка по периметру, не по центру, чтобы не размывать ризоиды. Между фрагментами ковшик воды в грунт, где подсыхало быстрее из-за фундамента.
Две недели. Если скорость укоренения сохранится, через две недели можно будет срезать первый пучок живого Мха прямо с грядки. Свежий стабилизатор вместо сушёного. Эффективность варки вырастет ещё процентов на десять-пятнадцать. А через месяц грядка выйдет на самовоспроизводство, и Мох из старых запасов станет не нужен.
…
Кирена пришла после полудня.
Я сидел на крыльце, перебирая сухие корни Тысячелистника, проверял на ломкость, отбраковывал те, что крошились в пыль. Услышал шаги и поднял голову.
Она шла быстро, но не бежала. Руки не прижаты к груди, лицо без паники — значит, не умирает, но и не мелочь.
— Лекарь. Грета лежит третий день уже. Дышит худо.
Я встал, стряхнул крошку с коленей.
— Что за Грета?
— Старуха Грета. Живёт за амбаром, у северного угла. Ты к ней не ходил, она не просила — упрямая, как пень. Три дня назад слегла, думала, что отлежится. Вчера я к ней заглянула, а она хрипит, аж стены ходуном.
— Кашель?
— Нету кашля. Дышит тяжко, будто через мокрую тряпку. И горячая вся, лоб как печной камень.
Я взял сумку. Нож, тряпки, фляга с водой, мешочек сухого Горького Листа — немного, но больше нечего нести.
Дом Греты оказался хижиной в одну комнату, втиснутой между амбаром и частоколом. Дверь скрипнула, впустив меня в полумрак, пропитанный запахом застоявшегося пота и чего-то кислого, похожего на прокисшее молоко.
На лавке у стены лежала старуха — худая, с запавшими глазами, с кожей цвета серой глины. Шкура, которой она укрылась, поднималась и опускалась быстро, мелко, как будто лёгкие не могли набрать полный объём и компенсировали частотой.
Я присел рядом и приложил тыльную сторону ладони ко лбу — горячий, сухой. Кожа не влажная, значит, организм экономит воду, значит, обезвоживание уже серьёзное.
— Грета. Слышишь меня?
Глаза приоткрылись.
— Слышу… Чего надо?
Голос хриплый, с присвистом на выдохе. Я наклонился ближе.
— Повернись на бок, спиной ко мне.
— Зачем ещё?
— Послушать нужно. Давай, помогу.
Кирена подхватила старуху за плечи, помогла развернуть. Я приложил ухо к спине, к нижней доле правого лёгкого. На вдохе услышал хрип — влажный, булькающий, с крепитацией на высоте. На выдохе слышится свист. Перешёл на левую сторону — чище, но тоже не норма, ослабленное дыхание, как через вату.
Правое лёгкое. Нижняя доля. Начальная стадия, третий день. В прошлой жизни я бы назначил цефтриаксон, инфузионную терапию, оксигенацию. Здесь у меня мешочек сухих листьев и кувшин тёплой воды.
Оттянул кожу на тыльной стороне кисти Греты — складка разгладилась за три секунды. Обезвоживание второй степени — не критическое, но ещё день-два без жидкости и почки начнут сдавать.
Я выпрямился. Кирена стояла у двери, наблюдала.
— Значит, так. Тёплая вода каждые полчаса, по три-четыре глотка — не кружку залпом. желудок не примет, вырвет обратно, станет хуже. Маленькими порциями, часто. Если мёд есть — ложку на кувшин, это даст ей силы. Если нету, то просто воду.
— Мёд найду, — Кирена кивнула. — У Брана должен быть — ему караванщик привозил в прошлый раз.
— Дальше. Горький Лист видишь? — Я достал мешочек, высыпал на ладонь горсть сухих тёмных листьев. — Возьми горшок, налей воды, доведи до кипения и брось туда три листа — не больше, крепкий отвар обожжёт ей горло, а нам это не надо. Когда пар пойдёт, накрой её вместе с горшком шкурой и пусть дышит. Рот открыт, вдох через рот, выдох через нос. Минут десять, не дольше, иначе закружится голова.
— А толк-то будет? — Грета прохрипела с лавки, не поворачиваясь.
— Будет. Пар размягчит то, что забило тебе лёгкие. Начнёшь откашливать — значит, работает. Делать утром и вечером, каждый день, пока хрипы не уйдут.
— И всё? — Кирена прищурилась.
— Не всё. Третье. Она не должна лежать плашмя. Видишь, как дышит? Мелко, поверхностно. Когда лежишь на спине ровно, жидкость в лёгких стекает вниз и застаивается. Подложи под спину скатку из шкуры. Вот так, — я показал угол ладонями, — Лёгкие расправятся, мокрота начнёт стекать к горлу, и тело само от неё избавится.
  
Кирена молча взяла свёрнутую шкуру из угла, подошла к лавке. Приподняла Грету за плечи — та зашипела от боли, но не сопротивлялась и подложила валик. Старуха откинулась. Первый вдох вышел глубже предыдущего. Она посмотрела на меня снизу вверх с выражением, в котором раздражение смешивалось с чем-то похожим на удивление.