"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Бран открыл и посторонился, пропуская. Внутри тесно, но чище, чем неделю назад. Пол подметён, миски сложены стопкой, ловушки и верёвки убраны в угол. Даже тряпка, которой Бран завешивал окно, была постирана — сквозь неё пробивался свет, мягкий и тёплый.
Алли сидела, опираясь спиной на стену. Подушка из свёрнутой шкуры за поясницей, одеяло на ногах, в левой руке миска с кашей. Ела сама. Ложка двигалась ровно, без промахов, без проливания.
  
Меньше недели назад эта женщина лежала без сознания с ядом в крови и остановками дыхания.
— Вечер добрый, — сказал я и сел на чурбак у кровати.
Алли кивнула. Доскребла остатки каши, протянула миску Брану, и тот забрал без слов — движение отработанное, из тех, что появляются у людей, живущих бок о бок достаточно долго, чтобы не нуждаться в разговоре.
— Ну, давай поглядим.
Левая рука. Я протянул ей два пальца, указательный и средний. Она сжала — хват уверенный, сильный. Процентов семьдесят от нормы, если прикидывать по земным меркам. Для женщины после нейротоксического поражения — результат, за который в любой неврологической клинике поставили бы галочку «значительное улучшение».
— Больно?
— Не-а. Тянет малость в локте, когда тяжёлое держу.
— Тяжёлое пока не держи. Ложку можно, а кувшин пока рановато.
Правая рука. Я взял её за кисть. Попросил пошевелить пальцами. Большой, указательный, средний вполне себе. Безымянный с задержкой примерно в полсекунды. У мезинца задержка заметнее, амплитуда меньше.
— Чувствуешь вот тут? — я легко надавил на подушечку мизинца.
— Ага. Будто через тряпку щупаю. Не как раньше.
Парестезия. Нерв работает, но проводимость снижена. Прогресс за двое суток: безымянный палец ускорился, мизинец начал двигаться осознанно, а не только рефлекторно. Медленная, упорная реиннервация. Аксоны прорастали заново, миллиметр за миллиметром.
— Ноги, — сказал я.
Алли поморщилась не от боли, а от ожидания. Она уже знала процедуру: одеяло откинуть, ноги вытянуть, лежать ровно, смотреть в потолок.
Бран отошёл к столу. Сел, положил руки на колени. Делал вид, что занят ловушкой, но взгляд то и дело возвращался к кровати. Он всегда так — смотрел и не вмешивался, как человек, который доверил свою семью чужим рукам и теперь мог только ждать.
Игла та же, что и вчера — костяная, тонкая, острая. Прокалённая над углями перед каждым использованием.
Левая стопа. Глубокий укол в подошву, у основания пальцев. Пальцы поджались резко, отчётливо. Рефлекс стабильный, воспроизводимый, без изменений по сравнению с предыдущим осмотром. Нерв восстановился, мышцы слушаются. Через неделю-две Алли сможет ставить левую ногу на пол.
— Правую давай, — сказала она тихо.
Правая. Укол в подошву, в ту же точку, что и слева. Глубоко, до мышечного слоя.
Ничего.
Ещё раз. Чуть левее, ближе к своду стопы.
Ничего.
Я убрал иглу от подошвы и подумал секунду. Перевернул стопу и нащупал пространство между первым и вторым пальцами на тыльной стороне. Территория поверхностного малоберцового нерва — другая ветка, другой путь проводимости.
Укол.
Большой палец дёрнулся. Я замер, не отводя взгляда. Движение мелкое — миллиметр, может два. Не сгибание, не разгибание — подёргивание. Мышечная фасцикуляция, непроизвольное сокращение отдельных волокон, вызванное тем, что нерв послал сигнал, но не смог довести его до полноценного движения.
Нерв ожил. Связь есть, но тонкая, как волосок, который того и гляди порвётся.
Алли смотрела в потолок — не видела. Бран сидел под углом, откуда движение пальца терялось за складкой одеяла.
Я накрыл ноги обратно.
Рано. Фасцикуляция может быть разовой. Завтра повторю тест, и палец может не дёрнуться. Или дёрнется снова, и через неделю превратится в осознанное движение. Пятьдесят на пятьдесят. В прошлой жизни я видел оба исхода достаточно часто, чтобы не делать ставок.
Сказать Алли — значит, дать надежду. Если палец замолчит, надежда сломает её хуже, чем честное «мы не знаем». Сказать Брану — то же самое, только через мужскую гордость, которая не простит ложных обещаний.
— Как левая? — спросил Бран от стола. Голос ровный, но я слышал в нём натянутую струну.
— Левая в порядке. Стабильно. Через недельку попробуем встать с опорой.
— А правая?
— Правая отстаёт. Нерв глубже повреждён — ему нужно больше времени. Месяц, может полтора.
Бран кивнул. Алли молча смотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла.
— Лекарь, — она подняла на меня глаза — карие, с желтоватыми крапинками у зрачка. Усталые, но живые. — Я тебе скажу кое-чего. Когда очнулась, первое, что вспомнила — голос. Не Бранов, нет — чужой, незнакомый. Говорил спокойно, ровно, будто не мне вовсе, а себе. «Дыши. Ещё раз. Ещё.»
Я молчал — помнил ту ночь. Апноэ, синие губы, ладонь на грудной клетке, ритмичное давление, вдох, выдох, вдох.
— Не знаю, может, привиделось. Может, бред был. Но голос запомнила — твой он.
Бран отвернулся к стене. Плечи дрогнули, и он быстро провёл ладонью по лицу, будто смахивал пот.
— Антидот принесу завтра утром, — сказал я, вставая. — Три дозы суррогата, последние. После них пауза — тело дальше само доработает.
Бран не спросил «а если не доработает». Научился.
Я вышел на крыльцо и остановился. Воздух прохладный, с привкусом влаги, которая собиралась на нижних ветвях и падала крупными каплями, когда дул ветер. Кристаллы над деревней переходили в ночной режим, свечение мягчало, золото густело до оранжевого, потом до медного. Тени удлинялись, сливаясь с тенями деревьев, и деревня погружалась в ту особую полутьму, которая здесь заменяла ночь.
Золотой спектр. Тёплый, уютный, бесполезный — не тот, что нужен Тысячелистнику.
Прошёл мимо дома Кирены. Из-за стены доносилось ритмичное постукивание — она работала, несмотря на вечер. Рука заживала, отёк спал, но я видел, как она перехватывает инструмент левой, когда правая устаёт. Привычка, которая останется с ней ещё долго.
У калитки дома Наро меня ждал Горт — сидел на корточках, ковырял палочкой землю у порога.
— Грядку полил? — спросил я.
— Ага. Утром ещё, как велели. Вечером тоже сходил. Шестой позеленел, я ж говорил.
— Говорил. Молодец.
— Лекарь, — он встал, отряхнул колени. — Варган велел передать: завтра выходим засветло. Он с арбалетом пойдёт, Тарек с копьём. Двое на маршруте — один впереди, один сзади. Середина — мы.
Двое. Варган не шутил насчёт охраны. Следы Трёхпалой на восточной тропе, видимо, произвели на него более сильное впечатление, чем я думал. Или охотничий инстинкт подсказывал то, чего я пока не понимал: хищник, который расширяет территорию, рано или поздно натыкается на людей. И тогда он либо уходит, либо нападает. Уходить Трёхпалая не собиралась.
— Горт, скажи мне кое-что. На Белых Камнях, у расщелины, где вода стекает по скале, ты видел деревья поблизости?
Мальчик наморщил лоб.
— Дерево? Ну да, там одно стоит прямо у края — кривое такое, набок растёт. Половина коры ободрана, а вторая — мохнатая, в наростах каких-то.
— Наросты какого цвета?
— Да обычного — серые. Хотя… постойте-ка. Один был не серый. Ближе к корню, там, где ствол к скале прижимается — голубоватый какой-то. Я ещё подумал — плесень, что ли, но плесень так не блестит.
Голубоватый, блестящий, у ствола, прижатого к скале.
Кристалл, вросший в кору.
— Завтра покажешь мне это дерево. До всего остального.
Горт кивнул. Не спросил зачем — усвоил, что лекарь не просит зря.
— Иди домой, — я хлопнул его по плечу. — Выспись — завтра длинный день.
Он ушёл. Шаги по утоптанной земле, скрип калитки, тишина.
  
Я вошёл в дом и закрыл дверь. Сел за стол перед черепком с записями.
Тепло за грудиной угасало. Через час-два пульс начнёт сбиваться — вернутся микропаузы, рывки, ощущение мотора, который чихает на каждом третьем такте. Утром сварю вторую дозу из оставшихся фрагментов — ещё десять-двенадцать часов передышки. А потом либо кристалл в коре решит проблему, либо я снова побреду к Камням на своих двоих, с охраной или без.