"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Запах ударил сразу — кислый, вяжущий, с горчинкой, которая лезла в ноздри и оседала на нёбе. Глаза заслезились. Я моргнул, утёр щёку предплечьем и продолжил.
Круговое движение. Нажим. Поворот. Снова нажим.
Работа мелкая, кистевая, но на третьей минуте непрерывного давления мышцы предплечий загудели. Знакомая нагрузка, тот же диапазон, что при переноске корзин: кровоток ускорялся, субстанция из утренней дозы проталкивалась в каналы давлением пульса. Покалывание усилилось, стало плотнее, горячее. Пальцы гудели, запястья пульсировали.
  
И тогда грудину сдавило.
Не больно — тяжело, как если бы кто-то положил мешок с песком на рёбра. Края зрительного поля потемнели на две секунды, мир качнулся влево, и я машинально опёрся ладонями на камень, замирая.
Дыхание через нос. Медленный выдох через рот. Раз. Два. Три.
Прошло — темнота отступила, мир выровнялся. Пульс — семьдесят восемь. Ровный, без провалов.
Я сидел на корточках, упираясь руками в прохладную поверхность камня, и считал. Вчера ночью пропуск удара в покое. Сегодня утром головокружение при нагрузке. Два эпизода за двое суток.
В Первой городской я видел этот паттерн сотни раз — декомпенсация нарастает не плавно, а ступеньками. Тишина, тишина, потом два эпизода подряд, потом три за день, потом одышка на ровном месте, потом ноги отекают, потом койка. Между «два эпизода» и «не встаю с кровати» обычно десять-четырнадцать дней. С поправкой на молодое тело и эффект культивации, может, три недели. Может, меньше.
Может, больше. Я не знал, но паттерн запомнил.
Вернулся к работе медленнее. Полоборота камня, пауза, ещё полоборота. Порошок получался неровный: крупные фракции вперемешку с мелкой пылью. Я расстелил тряпку, ссыпал на неё всю массу, свернул кульком, потряс. Пыль просеялась через ткань, крупное осталось внутри. Развернул, вернул на камень, перетёр снова. Повторил дважды.
Результат: горстка желтовато-серого порошка, пахнущего кислотой и горькой полынью. Не Пыльца — заменитель, но он позволит варить антидот, когда оригинала нет.
Горшок на угли. Вода, тёплая, не кипяток. Синюха теряет свойства при высокой температуре — Наро пометил это на полях четырнадцатой пластины мелким торопливым почерком, будто сам однажды перегрел и запомнил ошибку.
Последний стебель Лозы. Я разрезал его на диски, тоньше обычного на треть. Растягивал ресурс, как растягивают последний шприц на двух пациентов. Диски упали в тёплую воду, серебристый сок потёк ленивыми нитями. Перламутровая основа знакома и привычна. Экстракт Жнеца растворился мягко, без пены. Эссенция Мха сильно загустила.
Вместо Пыльцы — порошок Синюхи.
Я высыпал его тонкой струйкой, помешивая. Жидкость помутнела. Цвет ушёл в грязно-зелёный вместо чистого тёмно-зелёного, к которому я привык. Запах резче, грубее, с кислой нотой, которой раньше не было. Реакция шла медленнее: Синюха не давала той мгновенной интеграции, которую давала Пыльца.
Капля крови. Палец к ножу, укол, красная бусина на подушечке. Стряхнул в горшок.
Жидкость прояснилась не до конца — на дне тонкий осадок, едва заметный. Но цвет выровнялся, стал ровным тёмно-зелёным с буроватым оттенком.
[АНАЛИЗ: Антидот (суррогатный, v2.1)]
[Основа: Серебряная Лоза]
[Заменитель: порошок Синюхи (вместо Пыльцы Солнечника)]
[Эффективность: 56 %]
[Токсичность: 14 %]
[Качество: УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЕ]
Перелил в склянку, заткнул, обернул тряпкой. Алли суррогат уже не нужен остро — токсин откатывался сам, но запас есть запас.
Убрал инструменты, вымыл горшок, вышел.
Корявый сидел на пороге своей хижины, через три дома от Кирены. Не ждал — просто сидел, как сидел каждое утро, вытянув ноги в пыль и кашляя в бурую тряпку. Кашель глубокий, с присвистом, который я слышал от калитки.
Я подошёл и протянул склянку.
Старик посмотрел на неё снизу вверх — выцветшие глаза в сетке прожилок, лицо как кора старого дерева.
— Чего это?
— Отвар. По глотку утром и вечером, не больше. Если начнёт тошнить, прекратить и прийти.
Он взял склянку, повертел. Поднёс к носу, втянул. Морщина прорезала лоб глубже.
— Горький Лист, говоришь. Наро его у ручья драл. Я видал.
— У ручья и на Северном склоне. Северный крепче.
— Хм.
Он вытащил пробку, понюхал ещё раз. Сморщился, как от удара, и глотнул.
Горечь ударила его так, что лицо скрутило. Старик фыркнул, вытер рот тыльной стороной ладони, сплюнул в пыль.
— Дрянь, — буркнул он.
— Дрянь, — согласился я.
Корявый сидел и дышал. Я ждал, привалившись к столбу крыльца. Через минуту он вздохнул — длинно, глубоко, до конца. Первый раз за всё время, что я его видел, выдох прошёл без свиста. Не полностью чистый — хрип остался, но свист ушёл на треть, как будто кто-то снял с трубы тряпку.
Старик замер и прислушался к собственной груди, как к незнакомому инструменту. Лицо его не изменилось — те же морщины, та же угрюмость. Но глаза чуть сузились, и рот приоткрылся, впуская воздух без усилия.
— Хм.
Не «спасибо», не «помогло» — просто «хм». Звук человека, который давно перестал верить в лекарства и вдруг обнаружил, что дышит.
Он сидел молча ещё минуту. Я собирался уходить, когда он заговорил — не обо мне, не о склянке.
— Наро тоже кашлял последний год-два. Думал, никто не слышит… По ночам хрипел, вот как я сейчас. Утром выходит и ни слова. Спину ровно держит, руки не дрожат. Только раз я кровь увидал на рубахе, когда бельё вешал. Яркую, свежую. Он заметил, что я гляжу и ничего не сказал — снял рубаху и в дом унёс.
— Перед смертью три дня не выходил — варил что-то. Дым из щели тёк — горький, сладковатый. Не травяной дым, не как от Мха, а другой. Я думал, себя лечит, наконец-то. А потом Кирена постучала, а он уж холодный лежал. Горшок рядом на полу, расколотый, и половина жижи на досках.
Пауза. Старик повернул склянку в руках.
— Не успел допить.
— Чем пахло? — спросил я. — Дым. Точнее можешь?
Корявый пожевал губами. Покрутил головой.
— Прокисший мёд, что ли. И ещё чего-то… Белое. Не знаю, как сказать. Как когда белые цветки мнёшь — помнишь, на лугу растут, мелкие такие? А я их ни разу тут не видал, в Подлеске. Только у Наро в руках раз или два.
Я кивнул, попрощался и ушёл.
Белые цветки, горько-сладкий запах. Наро варил Тысячелистник для себя, но кровяной Мор убил его быстрее, чем он успел допить.
Или не Мор — может, сердце. Может, тот же диагноз, что у мальчишки, чьё тело я занимал. Больная мышца, которую Тысячелистник держал на плаву, а когда цветок кончился или когда болезнь рванула быстрее…
Параллель стояла перед глазами, как стена.
У хижины Брана пахло мыльнянкой и свежей золой. Кто-то подметал двор с утра: следы метлы на утоптанной земле — аккуратные, ровные. Бран приводил в порядок всё, до чего дотягивались руки.
Дверь открылась раньше, чем я постучал. Горт стоял в проёме, ухмыляясь.
— Слыхал, как идёте. Шаги у вас, лекарь, тяжёлые, будто мешок тащите.
— Ноги длинные, — буркнул я и вошёл.
Алли полулежала, подпёртая свёрнутым одеялом. Бран соорудил подобие валика — грубо, но работало: спина приподнята, голова выше груди. Женщина, которая неделю назад лежала пластом с парализованной диафрагмой, теперь смотрела на дверь с выражением сосредоточенного нетерпения.
Глаза ясные. Левая рука лежала на животе — пальцы перебирали край одеяла рефлекторно, как перебирают чётки. Правая неподвижна. Алли косилась на неё с досадой, как на упрямого ребёнка, который не слушается.
— Ну наконец-то, — сказала она вместо приветствия. Голос хриплый, но связки работали увереннее, чем вчера. — Горт, выйди.
  
Мальчишка открыл рот, чтобы возразить, но поймал взгляд матери и вышел. Дверь закрылась мягко.
Я присел на стул. Взял левую руку — хват слабый, но есть. Все пять пальцев — сгибание, разгибание. Большой и указательный работают почти нормально. Правая: мизинец и безымянный висят, как чужие. Средний, указательный, большой — вялый отклик, пальцы двигаются, но через силу.