"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)
Горт стоял на крыльце с глиняной миской в одной руке и куском ткани, завёрнутым в узел, в другой. Волосы торчали во все стороны, а на щеке — отпечаток складки от мешковины, на которой спал.
— Батька велел отнести, — он протянул миску. — Каша и вот тут мяса кусок. Тётка Гильда варила — она на весь нижний ряд готовит, когда у кого беда.
Я забрал миску и узел. Каша густая, сероватая, из какого-то крупного зерна, не похожего ни на пшеницу, ни на ячмень. Пахла дымом и чуть-чуть сладковатым, ореховым. Мясо — тёмная полоска вяленой дичи, жёсткая, с белыми прожилками жира.
— Заходи, — отступил вглубь.
Горт замялся на пороге. Переступил с ноги на ногу, зыркнул внутрь на полки с банками, на стол, на стопку пластин в углу. Глаза у него были как у кота, впущенного в чужую комнату: любопытство пополам с настороженностью.
— Заходи, говорю. Дверь закрой.
Он вошёл. Прикрыл дверь, но засов трогать не стал — встал рядом, прижимая локти к бокам, чтобы случайно ничего не задеть.
Я сел за стол и взялся за кашу. Первая ложка пошла тяжело — желудок сжался, протестуя, но на второй уже расслабился. Зерно оказалось безвкусным, но сытным, с той плотной, крахмалистой текстурой, от которой тепло разливалось по животу. Мясо было другим — солёное, жёсткое, приходилось рвать зубами.
Горт молчал секунд тридцать, потом не выдержал.
— А чего вы там в горшке тащили? Ну, ночью. Батька-то сказал, что лекарство, но лекарство ж в склянке, а тут горшок с землёй, и палка какая-то из него…
— Корень. Растение, которое убивает яд. Но растёт только рядом с теми тварями, что маму укусили.
— С Жнецами?
— С ними.
Горт переварил. Лоб наморщился, брови сошлись.
— Так Жнецы же ушли. Все говорят, что ушли. Батька говорит, следов нету. Дядь Варган говорит — ни одного не видал, когда ходил.
— Ушли, а корни от них остались. Один оказался живой. Повезло.
— А ежели б не нашли?
Я не ответил. Жевал мясо, дожидаясь, пока вопрос рассосётся сам. Горт подождал, понял, что ответа не будет, и переключился.
— А вы откуда столько знаете? Ну, про травы, про зелья, как варить… Дед Наро, он, бывалоча, тоже варил, но он долго учился — его мастер учил, когда он ещё совсем мальцом был. А вы? Вас кто учил?
Вопрос простой. Ответ, увы, нет.
— Учился долго, — я зачерпнул последнюю ложку каши. — В другом месте — далеко отсюда.
— В городе, да? В Каменном Узле?
— Дальше.
Горт округлил глаза. «Дальше» для него могло означать что угодно: столицу, край мира, другой ярус.
— А там лекарей много?
— Хватает.
— А чего ж сюда пришли? Тут-то чего хорошего?
Я поставил пустую миску на стол и посмотрел на мальчишку. Двенадцать лет, тощий, с обкусанными ногтями и потрескавшимися губами. За последние трое суток он реанимировал собственную мать по инструкциям, которые я давал ему на ходу. Не плакал, не отказывался, не впадал в ступор — делал.
— Не пришёл. Оказался. Так вышло.
Горт кивнул, будто этот ответ его полностью устроил. Может, для деревенского мальчишки в мире, где люди падают с верхних ярусов и приходят из Подлеска без памяти, «так вышло» звучало вполне достаточно.
— Ладно, — он подобрался, вспомнив что-то. — Батька сказал, ежели чего нужно… ну, по дому или ещё чего… чтоб я помогал. Завтра могу прийти. Воду натаскаю, дров наколю. Чего скажете.
— Завтра и приходи. Утром, после завтрака.
Горт кивнул, метнулся к двери, но у порога остановился и повернулся. Посмотрел на меня исподлобья, как смотрят, когда хотят сказать что-то важное, но не знают, какие слова подобрать.
— Лекарь… Мне батька говорит, мол, не лезь, молчи, не мешай. Но я ж видел, как вы работали ночью, когда варили. Руки у вас тряслись, а резали ровно. Я так не умею. Никто так тут не умеет. Дед Наро, он хороший был, но он… он по-другому работал. Медленнее. А вы как будто точно знаете, куда резать.
Он замолчал. Щёки покраснели, и он отвернулся, пряча лицо.
— Ну… это… Спасибо. Что маму.
И выскочил за дверь.
Я сидел за столом и слушал, как его босые ноги стучат по ступенькам, потом по утоптанной тропе, потом стихают.
Тишина вернулась. Я доел полоску мяса, запил водой из кувшина.
Тепло от еды расползлось по телу. Впервые за полтора дня живот перестал ныть. Мышцы расслабились, плечи опустились. Я откинулся на спинку табуретки и положил руки на стол.
И почувствовал покалывание — лёгкое, почти неуловимое, как пузырьки газировки, лопающиеся на коже. Подушечки пальцев — сначала указательных, потом средних, потом мизинцев. Ощущение, знакомое любому, кто хоть раз засиживался в неудобной позе: кровь возвращается в онемевшую конечность, нервы оживают, ткани покалывает.
Только руки не затекали. Я свободно двигал пальцами последний час.
Покалывание длилось секунд сорок, а потом ушло так же мягко, как появилось. Остался лёгкий зуд в кончиках пальцев и ощущение, будто кожа стала тоньше, чувствительнее.
Я разжал и сжал кулаки — суставы хрустнули, но движение далось легче, чем утром.
Отвар Кровяного Мха я выпил два часа назад. Слабый стимулятор, который мягко расширяет каналы. На Земле это вазодилатация, расширение периферических сосудов, увеличение кровотока в капиллярах конечностей. Покалывание — классический симптом: кровь несёт больше кислорода, ткани реагируют.
Здесь кровь несёт не только кислород.
[КУЛЬТИВАЦИЯ: Отклик зафиксирован]
[Прогресс: 1 %]
[Рекомендация: повторный приём стимулятора + физическая стимуляция кровотока]
Даже не единица — дробь настолько малая, что Система не потрудилась округлить. Тень от тени прогресса.
Тело откликнулось. Каналы, те самые структуры, которые у Тарека расширились на четыре процента за один рейд, приоткрылись на микроскопическую щель. Субстанция, растворённая в крови, нашла путь от сосуда к каналу и просочилась.
На Земле я бы думал об этом в терминах физиологии: капиллярная сеть, эндотелий, рецепторы, вторичные мессенджеры. Биохимический каскад, запущенный внешним стимулом. Принципы те же, тело адаптируется к воздействию, расширяя пропускную способность сосудов.
Кардионагрузка ускоряет кровоток. Кровоток ускоряет доставку субстанции к каналам. Каналы расширяются быстрее.
Мне не нужны бои с тварями и медитации у подземных рек — мне нужна обычная, посильная, ежедневная физическая работа. Пульс сто десять-сто двадцать, зона аэробной нагрузки. Час в день. Методично, без надрыва, как кардиореабилитация после инфаркта. Та же программа, другой пациент.
Я встал, подошёл к окну и посмотрел наружу.
Задний двор дома Наро.
Двор начинался сразу за задней стеной. Дверь вела на площадку шагов десять в длину и восемь в ширину, огороженную кольцом из вкопанных камней. Наро сложил ограду сам — камни подогнаны друг к другу без раствора, просто весом и геометрией. Работа аккуратная, мастеровая — видно, что человек любил порядок.
За оградой всё остальное уже было не в порядке.
Я снял рубаху, повесил на ограду. Взял ту же лопатку, с которой копал ночью у ручья, и вышел на первую грядку.
Сухостой шёл туго. Стебли сорняков ушли корнями глубоко, и каждый приходилось раскачивать, прежде чем выдернуть. Земля слежалась, спеклась в корку, и лопатка входила в неё с хрустом, как в сухарь. Я разбивал комья, откидывал камешки, выдёргивал корни.
Руки слабые. На третьем кусте сорняка пальцы соскользнули, и стебель хлестнул по запястью, оставив красную полосу. На пятом спина начала ныть — тупая боль между лопатками, знакомая каждому, кто работал согнувшись. На десятом я остановился, выпрямился, и мир качнулся.
Медленно, без рывков. Пульс в норме — не выше ста десяти.
Я задал себе темп: тридцать секунд работы, десять секунд отдыха. Как интервальная тренировка. Тело мальчишки молодое, оно отзывается на нагрузку, суставы подвижные, связки эластичные, восстановление быстрее, но сердце — слабое место.
Чувствовал каждый удар, каждый толчок крови по сосудам — не через сканирование, а напрямую, собственными нервами. Ровный ритм, без провалов, без лишних сокращений.