"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Четыре процента. Где их взять?
Я поднялся, подошёл к окну и уставился на деревню.
Хижины, амбар, частокол. Люди двигались между постройками, занятые ежедневным перемалыванием работы в выживание.
Мне нужен текст — не торговые записи мёртвого алхимика, а живые слова, нацарапанные живыми руками на стенах, столбах, притолоках. Любая надпись, любой знак, за который Система сможет зацепиться. Деревня — не библиотека, но люди здесь живут не первое поколение — кто-то что-то писал, подписывал.
  
Нужно спуститься и найти.
Я убрал пластины со стола и вышел за дверь.
Впервые шёл по деревне, не торопясь к пациенту — не к Тареку, не к Алли, не к Аскеру за документами. Просто шёл и смотрел.
Первая хижина от тропы — низкая, приземистая, с дверным проёмом, завешенным куском грубой ткани. На притолоке, прямо над входом, вырезаны два слова — неглубоко, старым ножом, буквы стёртые, потемневшие от копоти. Оберег? Пожелание? Имя?
Я остановился и поднял глаза.
«Сканирование».
Боль за глазницами ожила, ткнула, отступила. Золотой текст наложился на кору:
«████ семья»
Одно слово из двух. Система проглотила и выдала:
[+0.1%]
Ладно. По крохе.
Дальше следующий дом побольше, с навесом и плетёным забором. На угловом столбе забора три слова — мельче, но отчётливее. Я подошёл вплотную. Старик, сидевший внутри двора на чурбаке и плетущий верёвку из волокон, поднял голову и уставился на меня.
— Чего надо?
— Читаю надпись.
Он проследил мой взгляд до столба и нахмурился.
— Это Ригеля межевой знак. Его участок, его метка. Тебе-то зачем?
— Учу ваши буквы.
Старик пожевал губами — то ли хотел сказать что-то едкое, то ли передумал. Буркнул что-то неразборчивое и вернулся к верёвке.
«Сканирование».
[+0.2%]
Межевые столбы. У каждого огорода свой. Имя хозяина, иногда дата установки, иногда ещё что-то — примечание о границе или размере участка. Я пошёл вдоль заборов, останавливаясь у каждого столба. Женщина с мясом на сушильных рейках повернулась и проводила меня взглядом. Мальчишка с корзиной остановился и потянул второго за рукав, показывая пальцем. Белый лекарь ходит по деревне и пялится на заборы.
Пускай.
Семь межевых столбов — каждый дал микроскопическую долю процента. К середине обхода Система перестала реагировать на имена — они повторялись, а повторы ничего не давали. Нужны новые конструкции, новая лексика.
Амбар стоял у самого центра, рядом с обугленным корнем. Массивное строение из тёмных досок, с тяжёлой дверью на кожаных петлях. На стене, обращённой к площади, была прибита широкая доска — светлая, выскобленная, с чётко вырезанным текстом. Десять строк. Таблица: имена слева, числа справа, между ними пометки.
Список очерёдности. Кто, сколько зерна, в какой день цикла. Общинная бухгалтерия, вырезанная в дереве на виду у всех, чтобы никто не жульничал.
Я подошёл вплотную и положил ладонь на доску — тёплая и шершавая. Запах свежей стружки — кто-то недавно обновлял записи, подчищая старые скребком и вырезая поверх.
«Сканирование».
Система замолотила, как жернов, в который бросили горсть зерна. Десять строк, каждая с именем, датой и примечанием. Новые обороты: «выдать», «задолженность», «до следующего каравана». Глагольные формы, которых не было ни в рецептах, ни в торговых записях.
[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Обновлено]
[Статус базы данных: 47% дешифрован (+1%)]
Сорок семь. Ещё три.
Я обошёл амбар. С обратной стороны — ничего, глухая стена. Обогнул обугленный корень — тот самый восьмиметровый обрубок, с которого началась деревня. Поверхность чёрная, потрескавшаяся, покрытая глубокими бороздами. Но бороздки были не от времени. Имена. Десятки имён, вырезанных на обожжённой коре за семьдесят лет. Мемориал умерших — каждое имя сопровождалось короткой строкой, датой смерти и иногда причиной.
Я обошёл корень по кругу, ведя пальцами по бороздам. Многие стёрлись до нечитаемости, но достаточно оставались чёткими. Система работала на фоне, без запроса — просто впитывала. Каждое имя, каждая дата, каждая причина: «мор», «зверь», «упал с ветви», «роды».
[Статус базы данных: 47.5% (+0.5%)]
Замедление. Имена и даты повторяли уже известные паттерны. База требовала текст другой структуры: инструкции, описания, объяснения — того, что простые люди редко вырезают на камне.
Я выпрямился и посмотрел через площадь.
Мастерская какой-то женщины стояла на краю среднего круга — добротная постройка, шире и крепче жилых хижин, с навесом и тремя рабочими верстаками перед входом. Из-под навеса доносился мерный шорох скобеля по дереву.
Я направился туда.
Женщина работала спиной ко мне. Широкие плечи, обтянутые тёмной рубахой, двигались ритмично — толчок от себя, возврат, толчок. Из-под скобеля летели тонкие завитки стружки. Доска на верстаке была зажата в тисках, и женщина обрабатывала её левой рукой, придерживая правой.
Нет. Наоборот — правая работала, левая придерживала.
Я остановился в трёх шагах — достаточно близко, чтобы видеть, как левая кисть движется чуть иначе с микропаузой на каждом нажатии, будто между командой мозга и движением пальцев стоит крошечная задержка. Скованность, едва заметная для стороннего наблюдателя, но для меня — нет.
Хроническое воспаление сухожилий разгибателей. Тендинит, переходящий в тендовагинит. Правая рука компенсирует, принимая на себя большую нагрузку, но и ей осталось не так долго, если нагрузка не снизится.
Она остановила скобель и обернулась. Лицо жёсткое, обветренное, с глубокими морщинами у рта. Глаза тёмные, спокойные. Посмотрела на меня без удивления — видимо, слышала шаги.
— Лекарь.
— У тебя на стене рейка с пометками, — я кивнул в сторону мастерской. — Мне нужно её посмотреть.
Она не повернула головы. Провела ладонью по обструганной доске, проверяя гладкость.
— Наро мне отдал, а не тебе.
— Я верну через час.
— Не в том дело. Он «мне» оставил. Сказал — береги. Пригодится.
Я помолчал. Женщина вернулась к работе. Скобель прошёлся по доске раз, другой. Левая рука снова дала эту микрозадержку.
— Давно руки беспокоят?
Скобель замер.
Она медленно повернулась. Взгляд из спокойного стал настороженным, с острой кромкой.
— Что тебе до моих рук?
— Левая кисть. Разгибатели скованы. Ты уже давно разминаешь пальцы по утрам, прежде чем взяться за инструмент.
Тишина.
Женщина опустила скобель на верстак. Разогнула левую кисть, посмотрела на неё. Сжала в кулак медленно, с видимым усилием. Разжала.
— С прошлой зимы, — голос ровный, без жалобы. — Думала, пройдёт, но не прошло. Утром хуже всего. К полудню расходится, ежели поработаю. К вечеру опять стягивает.
— Сухожилия. Воспаление от повторяющихся движений. Скобель, топор, молоток — каждый удар добавляет. Через полгода перестанешь держать инструмент.
Она не вздрогнула, не охнула — посмотрела на свою руку, как смотрят на инструмент, который начал подводить, с трезвым пониманием, что починить сложнее, чем заменить.
— Наро говорил то же. Обещал мазь сделать — не успел.
— Я могу. Корень Гибкой Лозы у меня есть, собирал в Подлеске. Мазь не вылечит, но замедлит. Боль притупит, подвижность вернёт.
— За рейку?
— За рейку. Посмотрю пометки, верну. Мазь сделаю завтра, как закончу с антидотом для Алли.
Женщина держала паузу. Скрестила руки на груди — привычный жест, но левая легла чуть выше правой, прикрывая запястье.
— Мазь сначала, потом рейка.
Я покачал головой.
— Рейка сейчас, а мазь завтра. У жены Брана дыхание останавливается — мне нужны эти пометки, чтобы прочитать рецепт антидота из записей Наро.
  
Она смотрела на меня, и я видел, как за жёсткой маской работают мысли.
Женщина развернулась, зашла в мастерскую и через полминуты вернулась с длинной деревянной рейкой — метра полтора, узкая, выструганная до гладкости. По всей длине мелкий, плотный текст: деления, числа, значки, подписи.