"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Впервые за всё время пересёк карантинную линию.
Кейн поднял голову. В его глазах, тёмных и расширенных, я прочитал вопрос, который он не стал задавать, потому что задавать вопросы некогда.
— Подвинься, — сказал я.
Он подвинулся. Я опустился на колени рядом с девочкой и положил правую ладонь на её грудную клетку. Маленькая, хрупкая грудная клетка, под которой билось сердце, делавшее тридцать четыре удара в минуту и терявшее по удару каждые несколько секунд.
  
Рубцовый Узел. Резонанс.
Я не знал, что именно делаю. Было только понимание, пришедшее откуда-то из глубины, из той точки, где мой Узел гудел в унисон с Реликтом на двадцатиметровой глубине. Понимание того, что Узел может не только фильтровать, не только концентрировать, но и ПЕРЕДАВАТЬ.
Я навязал свой ритм.
Пульсация Узла пошла через ладонь, через кожу ребёнка, через мышцы и рёбра, и достигла перикарда. Импульс вошёл в проводящую систему маленького сердца как электрический разряд входит в дефибриллятор, только мягче, деликатнее, не ломая, а уговаривая.
Сердце девочки сопротивлялось, его собственный ритм боролся с навязанным, как тонущий борется с руками спасателя.
Две секунды. Хаотические сокращения, фибрилляция предсердий — чувствовал это через ладонь как мелкую дрожь.
Три секунды. Подхватило.
Тридцать шесть. Сорок. Сорок восемь. Пятьдесят четыре. Пятьдесят восемь.
Стабилизация на пятидесяти восьми.
НОВЫЙ НАВЫК: «Кровяной Камертон»
(активный, контактный).
Эффект: навязывание сердечного
ритма носителя пациенту через
резонанс Рубцового Узла.
Ограничения: контакт ладонь → грудь.
Дистанция: 0.
Длительность: до 3 мин.
Расход энергии: 8 %/минуту.
Риск для пациента: аритмия
при резком разрыве контакта.
Риск для носителя: синхронизация
может работать В ОБЕ СТОРОНЫ.
Если пациент умирает во время
контакта — НЕИЗВЕСТНО.
Я убрал ладонь и поднял голову.
Кейн сидел напротив, и его лицо было мокрым. Он не вытирал слёз и не пытался их скрыть, и в этом не было стыда.
— Она будет жить? — спросил он. Голос хриплый, надломленный.
— Иммунитет работает. Мицелий отступает. Через двое суток станет ясно, справится ли организм сам.
Кейн кивнул. Посмотрел на девочку, на её ровное, спокойное дыхание, на слабый румянец, проступавший на бледных щеках.
— У неё нет имени, — сказал он вдруг. — Мать не успела дать. Сказала, что назовёт, когда доберётся до безопасного места.
— Мать жива?
— Нет, умерла на второй день. Я нёс девочку оставшиеся два.
Рядом, на шкуре, зашевелился грудной младенец — второй ребёнок, тоже чужой, тоже осиротевший.
— Два ребёнка, — сказал я.
— Два, — подтвердил Кейн. Вытер лицо тыльной стороной ладони. — Я не выбирал. Просто… они были. И кто-то должен был их нести.
Я встал. Колени болели от каменистой земли, и руки ощущались пустыми и лёгкими, как после долгой операции, когда пальцы наконец разжимаются и инструменты ложатся на поддон.
— Кейн.
— Да.
— Дай ей имя. Неназванные дети… — Я не закончил фразу, потому что суеверие было иррациональным, а иррациональность — не моя сильная сторона. Но в этом мире, где мёртвые ходили, а деревья хранили память, суеверие имело привычку оказываться правдой.
— Мива, — сказал Кейн без паузы, словно имя ждало на кончике языка всё это время. — Её зовут Мива.
Я кивнул и пошёл к воротам. За спиной Кейн наклонился к девочке и тихо, почти неслышно, повторил имя — не для неё, не для меня, а для мира, чтобы мир запомнил.
Горт ждал у калитки. Чистая вода, тряпка, протокол. Я вымыл руки тщательно, как мыл их в другой жизни перед операцией — только наоборот, после контакта, а не до. Бран запер калитку.
— Жить будет? — спросил Горт.
— Шансы есть.
— Хорошие?
— Лучше, чем час назад.
Он принял это как достаточный ответ и пошёл к мастерской — убирать, мыть инструменты, готовить утреннюю порцию бульона для каравана Вейлы. Рутина, которая держала его на плаву.
Я поднялся на крышу. Она уже стала привычным для меня местом, где мог почувствовать себя одиноким и даже слегка расслабившимся.
Лёг на спину и закрыл глаза.
Сон пришёл незаметно. Я уснул, слушая три сердцебиения, и в этой полифонии было что-то, похожее на покой.
…
Крик разбудил меня за час до рассвета.
Голос Брана, хриплый и громкий, прорезал предутреннюю тишину, как нож прорезает ткань.
— На стену! Все на стену!
Я скатился с крыши, едва не подвернув ногу на мокрых досках, и побежал к воротам. Кирена уже была на вышке — факел в одной руке, топор в другой. Тарек стоял у южной стены с копьём наготове, вглядываясь в темноту.
Я поднялся на стену рядом с Браном. Кузнец держал факел высоко над головой, и рыжий свет выхватывал из темноты фрагменты картины, которая складывалась медленно, по частям, как мозаика.
Двенадцать человек стояли у частокола, и первое, что я увидел, были их ноги — босые, грязные, с кровоподтёками и ссадинами. Потом одежда: рваная, запылённая, на некоторых оставались лишь обрывки, не прикрывавшие почти ничего. Лица у них серые, заострившиеся, с глазами, которые светились в свете факела, как глаза загнанных животных.
Трое несли носилки. На них лежал мужчина, и от него я не мог оторвать взгляд.
Его руки от локтей до кончиков пальцев были покрыты чёрными ожогами с бордовым отливом. Плоть вокруг ожогов была воспалённой, отёчной, и даже без «Эха» я видел, что это не термическое повреждение. Рисунок неправильный. Ожоги от огня не ложатся ровными полосами, от запястий к пальцам, по тыльной стороне ладоней, повторяя контуры вен.
Женщина впереди сделала шаг к стене. Она еле держалась на ногах, колени подгибались, и если бы мужчина рядом не подхватил её под локоть, она упала бы прямо в грязь.
— Гнилой Мост, — сказала она, и голос её был таким, каким бывает голос у человека, который шёл три дня без еды и воды и говорит последние слова, прежде чем упасть. — Мы из Гнилого Моста. Нас было сорок три.
Тридцать один.
Разница между «было» и «есть».
Бран посмотрел на меня. Я посмотрел на Кирену. Кирена посмотрела на Аскера, который уже стоял у перил, скрестив руки на груди, и его лицо в свете факела было неподвижным и жёстким.
— Карантин, — сказал я. — Тот же протокол. За стену не пускать, лекарства через калитку. Горт, воды и бульона на двенадцать порций. Бран, шатёр из запасных шкур, южная сторона, подальше от лагеря Вейлы.
Люди начали двигаться. Механизм, который мы выстроили за последние дни, работал: каждый знал свою роль, каждый знал порядок действий. Карантин для новых беженцев, триаж через «Эхо», распределение ресурсов.
Но я не двигался — стоял на стене и смотрел на мужчину на носилках.
Я сканировал его тело, и то, что увидел, не укладывалось ни в одну из категорий, к которым привык.
Ожоги на руках не были ожогами — это следы Кровяной Жилы. Кто-то погрузил руки этого человека в чистую, неразбавленную субстанцию подземной Жилы, и субстанция выжгла ткани, как кислота выжигает металл. Такое невозможно пережить без сильной культивации. Мембраны клеток лопаются, белки денатурируют, кровь в капиллярах вскипает.
А этот человек был Нулевой — ни следа культивации. Обычное тело, обычная кровь. И он жив.
Но не это заставило меня стиснуть перила до побелевших костяшек.
На его ладонях, под слоем обожжённой, мёртвой кожи, «Эхо» различало рисунок — тонкий, точный, выжженный субстанцией с хирургической аккуратностью, которая не могла быть случайной. Три луча, расходящиеся из одного центра под углом в сто двадцать градусов каждый.
Символ Наро.
Выжженный на живой плоти, как клеймо.
  
Мужчина лежал неподвижно. Его глаза открыты — широкие, немигающие, направленные в закрытое ветвями небо, и в этих глазах было выражение человека, который видел что-то такое, от чего слова отказывались работать. Он не стонал, не просил помощи, не звал — просто лежал и смотрел вверх, и когда свет факела упал на его лицо, губы дрогнули, но ни одного звука не вышло.