"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Комната плыла перед глазами. Маленькая, тесная, с низким потолком и единственным окном, затянутым чем-то мутным, напоминающую скорее какой-то плёнку или промасленную ткань. Вдоль стен располагались полки, заставленные банками и склянками. Рядом с кроватью стояла деревянная тумбочка, на которой теснились ещё несколько пузырьков с тёмной жидкостью.
Больница? Нет, не похоже — слишком грязно и примитивно. Какая-то деревенская изба?
  
Я опустил ноги на пол, и холодные доски обожгли босые ступни. Попробовал встать, и мир качнулся так резко, что инстинктивно вскинул руку, пытаясь за что-то ухватиться.
Пальцы задели тумбочку, та накренилась и склянки посыпались на пол.
Звук бьющегося стекла прорезал тишину — слишком громкий для такой маленькой комнаты. Что-то мокрое и пахучее брызнуло на ноги, но я уже падал, и остановить это падение не было никакой возможности.
Пол ударил меня в бок. Локоть хрустнул о доски. Боль в груди полыхнула с новой силой, и несколько секунд я просто лежал, задыхаясь, уставившись в потолок с его серыми пятнами.
Ну вот. Хорош же я.
Губы искривились в подобии усмешки, лоб покрылся холодным потом. Сердце билось неровно, с провалами и ускорениями, и я машинально начал считать удары, пытаясь определить характер аритмии. Сто двадцать в минуту. Сто тридцать. Потом провал, и снова рывок.
Плохо. Очень плохо.
Дверь с грохотом распахнулась.
Я попытался повернуть голову, но перед глазами всё плыло — силуэты, тени, размытые пятна движения. Два человека, потому что слышал две пары шагов по скрипучим доскам.
— Батюшки! — женский голос, резкий и испуганный. — Варган, глянь-ка! Да он все склянки-то Наро порушил!
— Вижу, не слепой, — голос мужской, низкий и хриплый. Такой голос бывает у людей, которые много кричат или много курят. Или и то, и другое. — Чего разоралась? Парнишка-то живой ещё.
Надо мной склонились две фигуры. Я видел их смутно, сквозь мутную плёнку, застилавшую глаза, но кое-что разобрать удалось. Мужчина довольно крупный, широкоплечий, с лицом, изрезанным то ли морщинами, то ли шрамами. Женщина очень худая, сутулая, в каком-то балахоне неопределённого цвета.
— Глянь на рожу, — прошипела женщина. — Белый весь, как полотно. Небось мор это. Мор!
— Да какой мор, дура? Мор по-другому выглядит, я ж видел в тот год. Отощал парень, вот и свалился.
— А коли не отощал? Коли заразу в деревню принёс? Дети ведь, Варган! Дети!
Голоса плыли надо мной, сливаясь в неразборчивый гул. Я силился понять, о чём они говорят, но мысли путались. Мор? Зараза? Что за средневековый бред?
— Помрёт он без помощи, — мужчина говорил уже тише, но всё равно отчётливо. — Элис, неси Наро тот горький настой. Живее!
Женщина что-то проворчала, но послышались торопливые шаги, скрип, звяканье, а потом моих губ коснулось что-то холодное — край глиняной чашки или кружки, и в рот полилась жидкость.
Горечь ударила по языку так, что я едва не закашлялся. Вкус был отвратительным — концентрированная полынь, смешанная с чем-то металлическим и ещё какой-то травяной дрянью, которую не мог опознать. Вот только я глотал, потому что отстраниться не было сил, а ещё потому, что где-то в глубине сознания понимал: эти люди пытаются помочь.
Грубые руки подхватили меня под мышки. Подняли, как мешок с костями. Я ощутил запах пота и кожи, а ещё чего-то лесного — хвои, мокрой коры, сырой земли. Меня опустили на кровать, и тонкий матрас прогнулся под весом, которого, кажется, совсем немного.
— Останься с ним, — голос мужчины. — Я за Элис схожу. Надо Варгану-охотнику сказать.
— Так ты ж Варган и есть.
— Тьфу. Старосте сказать, хотел сказать. Башка дырявая стала после ночи-то.
Шаги. Скрип двери. Тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием и каким-то шуршанием рядом.
Боль не отступала, но становилась терпимее. Горькая дрянь, которую мне влили в рот, растекалась теплом по желудку, и это тепло медленно расползалось дальше — к рукам, ногам, груди. Не лекарство в привычном понимании, а что-то другое — что-то, чего я не знал.
Пелена перед глазами начала редеть.
Женщина возилась у тумбочки, собирая осколки. Я слышал, как она ворчит себе под нос, перебирая стекло и проклиная «бестолковых пришлых, которые только добро портить горазды». Потом она придвинула к кровати табуретку и села, уставившись на меня тяжёлым, оценивающим взглядом.
Теперь я мог её разглядеть.
Старуха. Хотя «старуха», наверное, преувеличение. Лет пятьдесят-шестьдесят, но выглядела она так, будто прожила все сто — осунувшееся лицо с глубокими морщинами, впалые щёки, нос крючковатый, резко выступающий вперёд, словно клюв хищной птицы, и глаза — светлые, водянистые, но при этом пронзительно-цепкие. Глаза человека, который многое видел и мало чему верит.
Одежда на ней была под стать — грубая ткань непонятного цвета, застиранная до серости. Какая-то накидка или платок на голове. Руки узловатые, с мозолями и потрескавшейся кожей.
Не больница. Не двадцать первый век.
Мысль была настолько абсурдной, что я отогнал её усилием воли. Бред. Галлюцинация. Последствия клинической смерти и нехватки кислорода в мозге.
— Очухался? — голос старухи был скрипучим, как несмазанная дверь. — Ну и ладно. Давай-ка, парень, рассказывай. Как кличут тебя?
Открыл рот и понял, что не знаю, что сказать. Александр Дмитриевич Самойлов, заведующий отделением сосудистой хирургии? Как-то не вязалось с этой обстановкой.
— Не помню, — выдавил я. Голос был хриплым, чужим. Даже интонации другие — выше, моложе.
— Не помнишь, значит. — Старуха прищурилась. — А в подлеске чего делал? Один, без оружия, в тряпье рваном?
Подлесок — это слово мне ничего не говорило. Я попытался сосредоточиться, вызвать хоть какие-то воспоминания, но там была только пустота и обрывки операции, которую я так и не закончил.
— Не помню.
— Опять не помнишь. — Она подалась вперёд, и я увидел, что в её глазах нет злости, только настороженность и усталое любопытство. — Откуда пришёл? Из какой деревни?
— Не знаю. Проснулся здесь.
Это правда. Я действительно ничего не знал и не помнил, кроме другой жизни, которая никак не вязалась с деревянными стенами и стеклянными склянками на полках.
Старуха долго молчала, буравя меня взглядом. Я ждал, чувствуя, как тепло от настоя продолжает разливаться по телу. Боль в груди стихла до глухой ломоты — терпимо, хотя и неприятно.
— Ремесло какое знаешь? — спросила она наконец. — Охотиться умеешь? С деревом работать? Травы собирать?
Я знал другие вещи — как остановить артериальное кровотечение, как наложить анастомоз, как провести резекцию печени, но что-то подсказывало мне, что эти навыки здесь не слишком котируются.
— Не помню.
Старуха поджала губы. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на разочарование.
— Значит так, парень, — она поднялась с табуретки, и доски под ней жалобно скрипнули. — Скоро придёт Варган — он здесь главный охотник, человек справедливый, но строгий. Ежели не докажешь ему, что от тебя польза деревне будет, что не обуза ты, то обратно в подлесок пойдёшь. А ты, небось, помнишь, какая там дорога.
Я не помнил, но что-то в её голосе подсказывало, что эта дорога ведёт к чему-то очень плохому.
Старуха направилась к двери, потом остановилась и обернулась через плечо.
— Отдыхай покуда. Силы тебе нужны будут.
Дверь закрылась за ней со знакомым скрипом. Я остался один.
Тишина. Только мерное потрескивание досок и едва слышный свист ветра где-то снаружи.
Я медленно поднял руку и посмотрел на неё — тонкую, грязную, совершенно чужую. Повернул ладонью вверх, потом вниз. Пошевелил пальцами. Они слушались, хотя и неохотно.
  
Нужно осмотреться. Понять, где я и что с этим телом.
Осторожно сел, опираясь на дрожащие руки. Голова закружилась, но терпимо. Опустил ноги на пол. Холод досок больше не обжигал — то ли привык, то ли настой делал своё дело.