"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я следил за собой. Проверял запястья — слой на месте, на шее немного истончился, за ушами пока ещё держится. Дагер шёл впереди, и на его затылке бальзам потемнел от пота, но покрытие оставалось сплошным, без разрывов.
Эдиса не видел, ведь он шёл замыкающим за моей спиной, и я слышал его шаги — чуть более торопливые, чем нужно, и его дыхание — чуть более частое, чем у Дагера. Нервничает. Это нормально, это по-человечески, и я не стал бы обращать на это внимания, если бы не одна деталь, которую заметил слишком поздно, потому что смотрел вперёд, а не назад, потому что доверял строю, потому что допустил ошибку, которую допускает каждый командир — решил, что тыл держится сам.
  
Я услышал звук и обернулся.
Эдис тёр шею — правую сторону за ухом, где бальзам был самым тонким. Он делал это не осознанно — нервный жест, рефлекторный.
Дыра в маскировочной сетке. Маяк в темноте. Открытая рана на стерильном поле.
— Руку! — прошипел я так резко, что Дагер вздрогнул и схватился за нож. — Руку от шеи убери! Черт тебя дери!
Эдис замер, и его лицо, и без того бледное, стало белым. Он понял и его рука повисла в воздухе, как рука хирурга, которому сказали «не двигаться», и я видел на его пальцах зеленовато-жёлтый след стёртого бальзама, и этот след был приговором, потому что открытый участок кожи уже излучал сигнал, и в мире, где сеть чувствовала живое, как акула чувствует каплю крови в воде, несколько секунд могли быть разницей между жизнью и тем, что жизнью уже не являлось.
Ближайший обращённый стоял в пятнадцати шагах от нас, у подножия сломанной берёзы.
Он замер.
Руки зависли над землёй. Голова начала поворачиваться медленно, рывками, как заржавевший механизм.
Чёрные глаза уставились в нашу сторону.
Тарек среагировал раньше, чем я закончил доставать резервную плошку. Его рука метнулась назад, схватила Эдиса за шиворот рубахи и рванула к себе, и Эдис, которого мотнуло вперёд, оказался между мной и Тареком, и его шея с открытым участком была в полуметре от моих рук.
Я зачерпнул бальзам из резервной плошки и нанёс на открытый участок быстро, грубо, размазывая по коже, не заботясь о равномерности, потому что сейчас важна не она, а сам факт покрытия.
Три секунды. Пять. Десять.
Обращённый стоял, повернувшись к нам. Чёрные глаза были направлены в нашу сторону, и за этим направлением не было ничего — ни мысли, ни намерения, ни даже простейшего рефлекса.
Пятнадцать секунд. Двадцать.
Он медленно опустился обратно на колени. Руки вошли в землю. Гребок, пауза, гребок, пауза — ритм вернулся, механический и безразличный, и мы снова стали частью пейзажа — камнями, ветками, воздухом.
Но было поздно.
Я почувствовал это через подошвы. Все двадцать восемь маячков за стеной на долю секунды повернулись в нашу сторону синхронно, одновременно, как стая рыб, которая целиком меняет направление, увидев тень хищника.
Потом вернулись к работе, как будто ничего не произошло.
Но решётка запомнила. Я чувствовал это: в подземной сети, в тех гексагональных «кабелях», которые связывали обращённых, прошла волна. И этот пакет разбежался по узлам, и через несколько минут его получат все обращённые в радиусе двухсот метров, а может быть и дальше — те, что шли с юго-востока, и те, что шли с севера.
Мы не потеряли прикрытие, но оставили след на карте, которую никто из нас не мог стереть.
— Бегом, — сказал Тарек.
Он не стал объяснять. Развернулся и побежал по тропе, и мы побежали за ним: Дагер, я, Эдис. Мешки с ветками били по спинам, и каждый удар выбивал из красножильника каплю сока, и эта капля падала на землю, оставляя за нами пунктирную линию, как след из хлебных крошек в сказке, которую я читал в другой жизни, в мире, где лес был местом для прогулок, а не полем боя.
Обращённые, мимо которых мы бежали, не реагировали. Бальзам держал. Но ритм их работы изменился, слышал это даже на бегу: гребки стали чаще, настойчивее, как будто сеть, получив тот маленький пакет данных, решила ускорить основную задачу. Не потому, что знала, что мы рядом, а потому что аномалия означала присутствие чего-то живого поблизости, и лучшая стратегия против живого — убрать преграду, которая его защищает.
Впереди показались ворота. Знакомый силуэт Брана в проёме. Его руки на створках напряжённые, с побелевшими костяшками, и рядом Дрен, который уже тянул засов, не дожидаясь команды, потому что видел нас и видел наши лица.
Я влетел внутрь последним. Створки захлопнулись за моей спиной с ударом, от которого задрожали доски стены, и засов встал на место. Бран навалился на ворота всем телом, как будто ожидал, что кто-то попытается их открыть снаружи.
Никто не попытался. Обращённые не штурмовали ворота — они копали.
Я привалился к стене, и колени наконец перестали держать, и я съехал вниз, пока не сел на утоптанную землю, и несколько секунд просто дышал.
Дагер стоял рядом, согнувшись, упираясь руками в колени, и его дыхание было хриплым, но ровным. Эдис сидел на земле в трёх шагах, обхватив мешок обеими руками, и его губы были сжаты в тонкую линию, и он не смотрел ни на кого, потому что знал, что чуть не убил нас всех.
Тарек стоял у ворот, слушая. Копьё в руке, голова чуть наклонена.
Я увидел Горта.
Он бежал от дома Наро через двор, и по одному его лицу я понял, что случилось что-то, что не могло подождать. За четырнадцать дней совместной работы я научился читать Горта, как читают показания прибора.
Малец остановился в двух шагах от меня, перевёл дыхание и заговорил.
— Лекарь. Та женщина, которая младенца несла, кровью кашляет. С утра началось, после того как вы ушли. Лайна говорит, что тромбы в лёгких. И ещё трое с ночи. — Он сглотнул. — Один из жёлтых, который с перевязанной рукой, подросток, у него зубы выпали — два передних. И по рукам пошло чёрное, от пальцев к локтям. Лайна осмотрела и сказала, мол, красная зона, все трое и перевела их туды.
Три жёлтых перешли в красную за одну ночь.
Мор не ждал. Мор не останавливался на ночь, не делал перерывов, не давал передышек. Пока мы собирали ветки и бежали через мёртвый лес, пока я медитировал на границе и впитывал энергию глубинного пульса, мицелий работал внутри живых людей с той же безразличной эффективностью, с которой он работал снаружи.
Я поднялся, взял мешок с черенками и пошёл к дому Наро. На ходу обернулся к Дагеру:
— Мешки с ветками отволоките к Аскеру. Скажи: периметр можно обрабатывать сегодня. Рецепт бальзама у Горта.
Дагер кивнул и пошёл через двор тяжело, устало, но без остановок, и Эдис за ним, всё ещё молча, всё ещё не глядя ни на кого.
Тарек стоял у ворот. Я поймал его взгляд.
— Отдыхай, — сказал я. — Через два часа нужна будет помощь в загоне.
Тарек кивнул и сел прямо на землю, у основания частокола, положив копьё на колени. Закрыл глаза. Через десять секунд его дыхание стало ровным и глубоким — он заснул мгновенно.
Я шёл к дому Наро, и в моей голове уже выстраивался протокол.
Сорок две ветки красножильника лежали в мешках у крыльца Аскера, и через несколько часов периметр деревни станет невидимым для сети, и обращённые перестанут видеть стену, и стена простоит ещё день, ещё два, может быть, неделю. Но внутри периметра, в загоне у восточной стены, под навесами, на шкурах, люди умирали, и мой бальзам не мог их спасти, и мой красножильник не мог их вылечить, и все мои знания упирались в одно и то же ограничение: ресурсов было меньше, чем больных, и времени было меньше, чем нужно.
Мор работал быстрее, чем я.
  
Глава 10
   
Горт мешал бальзам так, как я его учил: медленно, по часовой стрелке, костяной палочкой, не отрывая от дна плошки. Движения ровные, уверенные, без суеты.
— Четыре-один-пять, — бормотал он себе под нос, как молитву. — Четыре сока, одна серебра, пять жира. Без комков.
— Покажи.
Он поднял палочку. Бальзам стёк медленно, одной тяжёлой каплей — зеленовато-жёлтой, с тусклым блеском, похожим на отработанное машинное масло. Я зачерпнул каплю двумя пальцами и растёр между подушечками большого и указательного. Текстура плотная, однородная, без зернистости. Запах ударил в нос — горечь красножильника, от которой першило в горле, и под ней, тоньше, чище, металлическая свежесть серебряного экстракта.