"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Тарек подошёл первым. Зачерпнул бальзам двумя пальцами и начал наносить деловито, без брезгливости, как наносят глину на лицо перед охотой. Он уже видел, что мазь делает, ведь вчера стоял рядом, когда я обрабатывал стену, и видел, как шестеро обращённых отступили от двух метров бревна, словно их оттолкнули невидимой рукой.
Дагер взял бальзам осторожно, понюхал, поморщился, но стал мазать, копируя движения Тарека. Его пальцы двигались медленнее, руки дрожали едва заметно, на грани видимости, но я был хирургом и видел тремор задолго до того, как его замечали остальные. Страх. Разумный, правильный страх человека, который понимает, куда идёт.
  
Эдис отшатнулся.
Бальзам был у него на ладони, и запах ударил в нос — горечь красножильника, помноженная на металлическую свежесть серебра, выдавала комбинацию, от которой першило в горле и слезились глаза. Парень скривился как от пощёчины, и сделал шаг назад, вытянув руку с бальзамом от себя, словно держал горсть навоза.
— Это чем воняет-то? — выдохнул он, и в его голосе было столько детского отвращения, что в другой ситуации я бы улыбнулся. — Как дохлая кошка в…
Тарек повернулся к нему. Просто посмотрел, и Эдис замолчал, закрыл рот и стал мазать.
Я проверил каждого. Прошёлся вдоль строя, как хирург проверяет стерильность перед операцией: заглянул за уши, проверил линию роста волос на затылке, заставил Дагера закатать рукава и намазать запястья до самых локтей. Бальзама ушло больше, чем я рассчитывал. Четыре взрослых мужчины съедают ресурс быстрее, чем формула на черепке. В резервной плошке осталось на одно нанесение, может быть, на полтора, если экономить.
Тарек закончил первым и повернулся к воротам. Замер.
Варган стоял у левой створки, привалившись к ней плечом, и палка из ясеня упиралась в землю, как третья нога. Он не спал, это было видно по тёмным полукружиям под глазами, по тому, как глубоко запали щёки, по неровной щетине, которая за последние дни превратилась в подобие бороды, клочковатой и неопрятной.
Он молча снял с пояса нож.
Ножны были костяные, бледно-жёлтые, с тёмными прожилками. Кирена вырезала ножны из бедренной кости зверя, и на поверхности ещё виднелись следы резца — грубые, неровные, но прочные, как всё, что делала эта женщина. Сам нож был простым, с лезвием из кости, но рукоять обмотана полосками шкуры, и эта обмотка была тёмной от пота — нож носили каждый день годами, как носят вещь, к которой привыкла рука.
Варган протянул его Тареку.
Он посмотрел на нож, потом на Варгана. Между ними прошло что-то, для чего у меня не было слов. Тарек принял нож обеими руками, коротко опустил голову и закрепил ножны на поясе, рядом со своим, так что теперь у него было два клинка и оба, подумал я, заслужены.
Варган повернулся ко мне.
— Вернитесь, — сказал он.
— Вернёмся, — ответил я.
На крыльце своего дома стоял Аскер. Он не спустился во двор, не подошёл к воротам, не произнёс напутственных слов, а просто стоял, скрестив руки на груди, и его лысый череп отсвечивал в неверном свете первых утренних бликов. Его глаза двигались медленно, переходя с одного лица на другое, и я знал, что он делает: считает. Запоминает, кто уходит.
Бран подошёл к воротам. Его руки легли на засов и мышцы предплечий вздулись, когда он потянул. Засов выскользнул с глухим стуком, и створки дрогнули, и Бран навалился на правую, а Дрен, появившийся из-за навеса, на левую, и ворота разошлись с протяжным скрипом, от которого хотелось зажать уши, потому что в предрассветной тишине он звучал как крик.
За воротами был мир, в котором человек перестал быть хозяином.
Серый полумрак. Запах мокрой земли, железа и чего-то кислого.
За стеной скрежет казался фоновым шумом, привычным, как тиканье часов в тихой комнате. Здесь, без преграды из брёвен и утрамбованной земли, он бил по нервам.
Я шагнул за порог. Тарек следом, бесшумно, как его учили. Дагер и Эдис за ним, тяжелее, с хрустом мелкого щебня под подошвами.
Ворота закрылись за нашими спинами. Засов встал на место с глухим ударом, и этот звук был окончательным, как щелчок замка в одиночной камере.
…
Лес за стеной выглядел так, как выглядит больной, которому поставили диагноз, но не начали лечение.
Тарек шёл впереди. Он двигался так, как двигаются люди, выросшие в лесу. Ставил ступню мягко, с пятки на носок, избегая сухих веток и россыпей мелких камней, и каждый его шаг был бесшумным, как бесшумен шаг кошки по мокрой траве. Копьё он держал горизонтально, на уровне пояса, готовый вскинуть его за полсекунды.
Я шёл за ним в двух шагах. Дагер и Эдис за мной, и их шаги были тяжелее, громче, и каждый хруст ветки под ногой Эдиса заставлял мои плечи подниматься к ушам, хотя я знал, что бальзам работает, и хруст не имеет значения, потому что обращённые не слышат — чувствуют, а чувствовать нас они сейчас не могли.
Первый обращённый был в двадцати шагах от нас.
Он стоял на коленях у основания старого ясеня, и его руки были погружены в землю по запястья. Ритмичные движения были настолько механическими, настолько лишёнными чего-либо человеческого, что на мгновение мне показалось, что я смотрю не на человека, а на заводную игрушку, которую кто-то завёл и забыл. Лицо было повёрнуто вниз, к земле, но когда мы поравнялись с ним, и я увидел его в профиль, желудок сжался в привычном спазме, который за последние дни так и не стал менее острым.
Кожа серая, вздутая, как у утопленника, пролежавшего в воде сутки. По вискам и вниз, к челюсти, тянулись тёмные прожилки. Мицелий, проросший в подкожную клетчатку, как венозная сетка, только чёрная, и пульсирующая в том медленном ритме — тридцать ударов в минуту, который я научился слышать даже без витального зрения. Одежда на нём была разорвана, и сквозь прорехи виднелась грудная клетка — тоже серая, с тёмными полосами, проступающими из-под кожи, как тени внутренних органов на рентгеновском снимке.
Мы прошли в трёх метрах от него.
Он не повернул головы. Мы были для него тем же, чем были камни, и ветки, и воздух — элементами пейзажа, не несущими информации, не заслуживающими внимания. Бальзам работал, и эта работа была страшнее любой атаки, потому что атака хотя бы означает, что тебя заметили, признали существующим, а равнодушие марионетки, чьи глаза смотрели в землю и не видели ничего, кроме земли, было равнодушием мира, в котором человек перестал быть субъектом и стал фоном.
Эдис за моей спиной коротко всхлипнул — звук, который он тут же подавил, зажав рот ладонью. Я не обернулся, но услышал, как Дагер тронул его за локоть — быстрое, короткое прикосновение, которое означало «я здесь, держись».
Я остановился на секунду и прижал левую ладонь к корню ближайшего дерева. Контур замкнулся на выдохе привычно, легко, и витальное зрение вспыхнуло, расширив мир до размеров, которые обычные глаза не могли охватить.
И я увидел то, чего не видел из-за стены.
Обращённые не просто копали. Под поверхностью, на глубине в полметра, от каждого из них тянулись нити уплотнённого мицелия и эти нити соединяли их друг с другом не хаотично, как паутина, а геометрически — равные расстояния, равные углы, каждый обращённый был узлом, и между узлами тянулись «кабели» из биологического волокна, образуя решётку — правильную, шестиугольную, как пчелиные соты. Каждый узел принимал сигнал от соседних шести и передавал дальше, и через эту структуру шла информация.
Это не армия. Армия подразумевает приказы, иерархию, волю командира. Здесь не было воли, была архитектура — самоорганизующаяся структура, которая росла и усложнялась без участия разума, как растёт кристалл в перенасыщенном растворе. Каждый новый узел усиливал сеть, а сеть направляла каждый новый узел туда, где он был нужнее — к стене, к разлому, к точке наименьшего сопротивления.
  
Мы шли через больной лес тридцать минут, и за эти тридцать минут я насчитал одиннадцать обращённых, мимо которых мы прошли на расстоянии от двух до десяти метров.