"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Некоторых я узнал. Тяжёлые меховые куртки, характерные для горных деревень, обмотки из некрашеной кожи, широкие пояса с костяными пряжками. Каменная Лощина. Те шестеро, которых описывал Ормен, шестеро «которые не дошли». Только их было не шестеро, а намного больше, потому что с ними шли другие, те, кого Лощина потеряла раньше, те, кто вышел из деревни неделю или две назад и пропал в лесу, и лес их нашёл, и Мор их нашёл, и мицелий пророс в них, и теперь они шли домой.
  
Только домом был не Каменная Лощина — домом был Пепельный Корень, потому что в Пепельном Корне горел серебряный свет, который нужно погасить.
— Внутрь! — Кирена кричала, стоя у открытой створки, и её голос был не испуганным, а яростным — голосом женщины, которая потеряла сына и больше не позволит ничему прийти за теми, кого она считает своими. — Быстрее, лешие вас задери!
Тарек проскочил в ворота первым, прижимая мешок. Я за ним, на три шага позади, и створка захлопнулась у меня за спиной с грохотом, который разнёсся по двору, как удар колокола.
Горт навалился на засов. Кирена подпёрла створку бревном.
Я стоял, согнувшись, упираясь руками в колени, и мои лёгкие работали, как кузнечные мехи, втягивая и выталкивая воздух с хрипом, от которого Горт вытаращил глаза.
— Лекарь, ты чего? Лекарь⁈
— Жив, — выдохнул я. — Дай… минуту.
— Дрен! — крикнул я на вышку, не разгибаясь. — Сколько их?
Его голос упал сверху:
— Двадцать два. Нет, двадцать четыре, ещё двое вышли. Стоят. Не идут к стене. Стоят и… Лекарь, они улыбаются.
Я разогнулся.
Тарек сидел на земле у ворот, вытянув правую ногу.
Аскер стоял в дверях своего дома. Он не выбежал к воротам, а стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня, и на Тарека, и на закрытые ворота.
Я подошёл к нему. Ноги дрожали, в горле пересохло, и руки тряслись мелкой дрожью.
— Инъекция сделана, — сказал я. — Жила получила серебро, но она ответила — разозлила сеть. Обращённые придут не через три дня, Аскер. Они уже здесь.
Аскер посмотрел на частокол, за которым Дрен считал фигуры.
— Двадцать четыре, — повторил он.
— К утру будет больше — сеть стягивает их со всех сторон. Инъекция не ослабила «компас», она показала им, где я нахожусь.
Аскер молчал пять секунд. Его лицо не изменилось — ни мышца не дрогнула, ни одна складка не обозначилась на лбу.
— Трава? — спросил он.
— Восемнадцать стеблей. Хватит на полный курс для девочки и ещё на десять-двенадцать доз иммуностимулятора для жёлтых.
— Стены выдержат?
Я посмотрел на частокол. Брёвна, вбитые в землю, высотой два с половиной метра. Южный участок залатан свежими стволами, которые Бран поставил вчера. Обращённые — не звери, их тела не обладают сверхсилой, мицелий управляет мускулатурой грубо, без координации, и навряд ли мёртвая девочка или истощённый старик сломают стену, которую не сломала Трёхпалая. Но их двадцать четыре, и к утру будет больше…
— Не знаю, — честно ответил я. — Пока да, но на счёт завтра не уверен.
Аскер кивнул и повернулся к Кирене.
— Брёвна. Все, какие есть. Подпереть южную стену и западную. Бран! — крикнул он через двор, и его голос, хриплый и негромкий минуту назад, зазвучал так, что Горт рядом со мной вздрогнул. — Бран, слышишь⁈
— Слышу! — глухо из-за стены.
— Мобилизация. Все зелёные, кто может держать топор — рубить мёртвый лес вокруг лагеря, стаскивать к стене. Колья в землю перед частоколом. Если эти твари дойдут до стены, я хочу, чтобы между ними и нами было два ряда кольев и ров.
— До заката сделаю, — ответил Бран.
Аскер повернулся ко мне.
— Лекарь, сколько у тебя времени, чтобы сварить лекарство из этой травы?
— Шесть часов на экстракцию, ещё час на разделение фракций и фильтрацию.
— У тебя есть время до заката. Потом я жду тебя на стене, потому что ты единственный, кто чувствует этих тварей, не видя их глазами.
Я кивнул, взял мешок из рук Тарека и пошёл к дому Наро.
За стеной, в ста метрах от частокола, двадцать четыре фигуры стояли неподвижно, повернувшись к деревне. Их губы растянуты в улыбках, и их чёрные глаза смотрели не на стены, не на вышки, не на людей — они смотрели на меня, и я знал это, потому что чувствовал их взгляд через подошвы ботинок.
Ребят, очень сильно не хватает ваших лайков, прошу вашей поддержки!
  
Глава 6
 
Восемнадцать стеблей серебристой травы лежали на столе Наро, и от них шёл жар, который я чувствовал ладонями, ведь каналы, расширенные контактом с Жилой, превратили мои руки в термометры. Каждый стебель отдавал тихое, ровное тепло, и в этом тепле была сконцентрирована энергия аномалии, которая питала траву месяцами.
Я развернул тряпицу и начал сортировать. Стебли толще мизинца в первую кучку, для основной мацерации. Тонкие, с обилием мелких листочков во вторую, для экспресс-экстракта. Сок на срезах уже подсох серебристой коркой, и запах стоял такой, что у Горта, сидевшего в углу над банкой с пиявками, слезились глаза.
— Лекарь, а чё они так воняют-то? — он шмыгнул носом, не отрываясь от работы. — В прошлый раз так не было.
— В прошлый раз трава была слабее. Жила усилилась, значит, и трава впитала больше. Считай, что запах — это концентрация. Чем сильнее пахнет, тем лучше работает.
— А-а-а, — протянул он с видом человека, который запоминает не объяснение, а вывод. — Значит, ежели не воняет, то дрянь?
— Примерно, да.
Горт кивнул и вернулся к своим пиявкам, прижимая мембрану из оленьей шкуры к горлышку банки. Он работал молча, сосредоточенно, и его пальцы, огрубевшие от топора и лопаты, двигались с аккуратностью, которой я не ожидал от него месяц назад. Пиявка присасывалась к мембране, выделяла секрет, Горт ждал положенные тридцать счётов, снимал её, переносил в чистую воду, подставлял следующую.
Третья пиявка не присосалась. Горт подержал её над мембраной, повернул, попробовал снова. Тело обмякло, провисая между пальцами, как мокрая верёвка.
— Сдохла, — сказал он тихо и отложил в сторону, на тряпку, где уже лежали две такие же.
Я посмотрел на банку. Из девятнадцати пиявок, оставшихся после вчерашнего доения, три были мертвы, а ещё четыре вяло шевелились на дне, не реагируя на тепло мембраны.
— Сколько рабочих? — спросил я, хотя уже знал ответ.
Горт пересчитал, тыкая пальцем в каждую.
— Двенадцать шевелятся. Из них, — он наклонился ближе, — четыре тощие — может, и не дадут ничего. Восемь нормальных.
— Доишь восемь. Тощих не трогай, пусть отъедаются.
— На чём? Мяса-то нету свежего. Они ж кровь жрут, а не траву.
Он прав. Пиявкам нужна кровь, а свежей у нас не было, ибо последнего оленя забили на приманку для Трёхпалой, а дичь из леса перестала приходить к водопою, когда вода начала отдавать железом.
— Свою дам, — сказал я. — Полпальца надрезать, в банку опустить — пусть кормятся.
Горт поднял голову и посмотрел на меня так, как смотрят люди, когда слышат что-то одновременно разумное и безумное.
— Лекарь, тебе ж самому крови-то не хватает. Сердце и так…
— Сердце и так работает лучше, чем вчера. Полпальца — это капля. Пиявки выживут, а без них через три дня мне нечем будет лечить жёлтых.
Он помолчал, потом кивнул и вернулся к работе. Через час на столе стояли одиннадцать склянок гирудина — на три меньше, чем вчера. Ресурс таял, как лёд на жаровне.
Я нарезал стебли серебристой травы на кусочки длиной в фалангу и выложил первый слой на дно горшка, поверх оленьего жира, который Горт растопил ещё до рассвета. Жир был жидким, прозрачным, с лёгкой желтизной, и когда кусочки стеблей легли на его поверхность, они зашипели. Серебристый сок, выходивший из срезов, вступил в реакцию с жиром, и на поверхности поплыли мутные разводы.
  
Температура критична. Слишком горячо — разрушатся активные соединения, слишком холодно — жир не возьмёт в себя действующее вещество. Шестьдесят-семьдесят градусов — идеальное окно. В прошлый раз я определял его, опуская палец на секунду. Сейчас мне не нужно окунать палец. Я поднёс ладонь к горшку на расстояние ладони и почувствовал тепло так отчётливо, будто кто-то нарисовал мне на коже температурную карту.