"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— Сколько? — спросил Аскер, и в его голосе не было ни удивления, ни скепсиса, только арифметика.
— Два дня. Наро добивался двух дней затишья одной инъекцией. Если повторять, можно держать Жилу в подавленном состоянии неделями.
— Серебристая трава, — сказал Аскер. Он слушал мои разговоры внимательнее, чем я думал.
— Растёт только над больными Жилами — пойду, соберу, принесу. Этой же травой лечу девочку и всех, кто на грани обращения.
  
— Куда?
— На восток. К той чаше в лесу, где Наро оставил тайник. Три перехода, четыре-пять часов в одну сторону.
— Через зону Мора.
— Через зону Мора.
Аскер молчал. Его пальцы, сцепленные на груди, не шевелились, но глаза двигались, перебирая невидимые столбцы цифр, как бухгалтер перебирает строки в балансе.
— Кто пойдёт с тобой?
— Тарек.
— Если не вернёшься?
— Горт умеет варить настой и доить пиявок. Лайна ведёт осмотры. Дагон координирует лагерь. Конвейер продержится неделю без меня, может, чуть дольше.
Аскер поднялся. Подошёл к окну и отодвинул ткань. Ночной воздух вполз в комнату — влажный, с привкусом дыма и чего-то кислого, запаха, которого раньше не было и который я распознал как запах разложения, поднимающийся от корневой сети, отравленной Мором.
— Лекарь, — сказал он, не оборачиваясь. — Четырнадцать лет назад Наро ушёл в лес, когда все умирали. Аскер-старый, мой дед, сказал ему: «Иди, мы подождём». Наро ушёл и вернулся через три дня. Деревня подождала, потому что другого выхода не было. — Он повернулся. — У нас тоже нет другого выхода.
— Это «да»?
— Это «иди и вернись». — Он сел обратно за стол и положил ладони на карту. — Утром поговорю с Тареком сам — мальчишка рвётся, его удерживать не придётся. Бран обеспечит лагерь на два дня. Кирена закроет ворота и будет лаять на каждого, кто подойдёт ближе, чем на три шага.
Я кивнул и встал.
И в этот момент ощутил через подошвы ботинок то, от чего остановился на полушаге.
Вибрация четырёх обращённых у столба изменилась.
Что-то услышало маяк.
Что-то послало ответ.
Замкнул контур прямо через пол, вдавив ладонь в доску, под которой лежал слой утрамбованной земли, и доски хватило — корень фундамента проходил в полуметре, и через него я дотянулся до сети.
Ответ шёл не от отдельных узлов — он шёл отовсюду одновременно, из каждого корня, из каждой Жилы, из каждого миллиметра грибницы, пронизавшей подземный горизонт на десятки километров вокруг. Это внимание — целое, неделимое, распределённое по всей сети внимание единого организма, у которого не было тела в человеческом понимании, потому что телом ему служила сама земля, корни, Жилы, мицелий, мёртвые и обращённые, сплетённые в структуру, которая только что перестала быть пассивной и начала осознавать.
И эта структура смотрела на Пепельный Корень.
На то, что было внутри стен, на источник серебряного мерцания, которое она чувствовала через своих проводников. На помеху, которая замедляла её рост. На лекаря.
Я разорвал контакт. Ладонь горела, как после ожога, и пульс подскочил до девяноста двух, и водоворот в сплетении закрутился в обратную сторону на долю секунды, от чего к горлу подступила тошнота.
Аскер смотрел на меня. Он не видел того, что видел я, но он видел моё лицо, и этого достаточно.
— Что? — спросил он.
— Времени меньше, чем я думал, — сказал ему. — Нужно идти завтра, на рассвете.
Аскер не стал спрашивать почему — он кивнул, как кивает человек, который давно привык доверять чужой экспертизе в вопросах, где его собственная бесполезна, и произнёс:
— Разбужу Тарека.
Ребят, очень сильно не хватает ваших лайков, прошу вашей поддержки!
  
Глава 5
 
Девочка спала.
Правый глаз закрыт, ресницы чуть подрагивают, и в этом подрагивании я видел то, что видит любой врач, наблюдавший сон тяжёлых пациентов — быстрая фаза, мозг работает и ещё борется. Левый глаз открыт — чёрный, гладкий, без зрачка и радужки, он смотрел сквозь щель в стене прямо на меня, хотя девочка спала, и этот взгляд принадлежал не ей.
Отец лежал рядом, свернувшись на голой земле, обхватив дочь рукой. Он не накрылся шкурой, а отдал ей. Его спина мерно поднималась и опускалась, но я заметил, как пальцы на руке, обнимавшей ребёнка, время от времени сжимались, будто даже во сне он боялся, что её заберут.
Я достал из мешка горшочек. Масляная основа от вчерашней мацерации, со стенок которой соскрёб всё, что смог: бурый налёт с содержанием активного вещества не больше двух-трёх процентов. Гомеопатическая доза, если быть честным.
— Дагон, — позвал негромко.
Мужчина появился из темноты за три секунды. Он спал одетым у стены, и просыпался от шёпота, как просыпаются часовые.
— Горшок, — я протянул его через щель. — Для девочки. Через четыре часа после моего ухода. Мизинцем по губам, как обычно, шесть раз. Но не раньше — дай остаткам впитаться, пока она спит.
Дагон взял горшок, посмотрел на содержимое, потом на меня.
— Этого хватит?
— На полдня, — соврал я. Хватит на четыре-шесть часов, но Дагону нужна была цифра, за которую можно держаться, а «полдня» звучит как план, тогда как «четыре-шесть часов» звучит как приговор с отсрочкой.
— Ты вернёшься к полудню?
— К закату. Может, раньше.
Он кивнул и ушёл обратно в темноту, прижимая горшок к груди двумя руками, и его шаги по утоптанной земле лагеря были бесшумными.
Я отошёл от стены и повернулся к воротам.
Аскер стоял у левого столба, сложив руки на груди. Он пришёл провожать один, без свиты. Утренний свет, сочившийся сквозь кроны, ложился на его лысую голову тусклым серебром.
— До заката, — сказал Аскер.
Я кивнул.
Тарек уже стоял за воротами. Лук за спиной, нож на поясе — тот самый, без кончика, сломанного о лозы в прошлом походе. На плече мешок для травы — пустой, свёрнутый в тугой рулон. Он смотрел на лес и ждал, и в его ожидании не было нетерпения, только спокойствие.
Я вышел за ворота. За спиной скрипнули петли, и тяжёлая створка пошла на место. Дрен на вышке проводил нас взглядом, но ничего не крикнул — Аскер, видимо, запретил.
Лес начинался в двадцати шагах от частокола, и эти двадцать шагов я прошёл, как проходят расстояние между палатой и операционной: с каждым шагом отсекая одну реальность и входя в другую.
…
Лес за воротами был другим.
Я понял это через пятьдесят шагов, когда привычно положил ладонь на ближайший ствол. Под ладонью камбий был тёплым, почти горячим, как лоб лихорадящего ребёнка, и когда я замкнул контур, корневая сеть ответила не звоном, а хрипом.
Убрал руку и вытер ладонь о штаны. На коже осталась бурая слизь, пахнущая железом и гнилой сладостью, и этот запах не уходил — осел на языке, забился в ноздри и остался там.
Тарек шёл впереди, раздвигая копьём лозы, которых здесь не было ещё десять дней назад. Лозы-паразиты, которые мы видели в южной низине, теперь росли повсюду: толстые, клейкие, с бледно-зелёными стеблями, покрытыми мелкими присосками. Они обвивали стволы, свисали с ветвей, перегораживали тропу, и в полумраке подлеска выглядели слишком жутко.
Я остановился, прижал ладонь к корню, торчавшему из земли. Контакт, контур, сканирование, результат: впереди, в семидесяти метрах, низина с характерным провалом сигнала. Газовый карман. Метан и сероводород от гниющих корней, скопившийся в естественной впадине, как в чаше. Два дня назад его здесь не было, или был, но маленький, а теперь он разросся, потому что корни умирали быстрее, и газ выделялся обильнее.
— Левее, — сказал я Тареку. — Метров тридцать. Низина впереди, воздух отравлен.
  
Он не спросил «откуда знаешь» и не оглянулся. Просто взял левее, обходя впадину по кромке, и я увидел, как он дышит — неглубоко, через нос, прижав подбородок к груди. Охотничья привычка: в незнакомом лесу дыши осторожно.
Через двести метров произошёл второй контакт с корнем. Сеть дала ещё одну картину: справа, в сорока метрах, под корнями упавшей ели, движение — шестилапые, подземные твари, поднявшиеся на поверхность из Корневищ, потому что их среда обитания отравлена Мором. Гнездо, может быть, три-четыре особи, устроившееся в готовой норе.