"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я вернулся в дом. Горшок с экстрактом стоял на углях, источая густой запах мяты и горячего железа. Грибница в нише зеленела, готовая к сбору. На нижней полке двадцать шесть пиявок в горшке с водой ждали Горта.
Я сел за стол, достал чистый черепок и палочку.
Наверху черепка написал: «Протокол триажа, день 1». Ниже три столбца: зелёный, жёлтый, красный. В каждом столбце имена, если знал, или описания, если не знал. Рядом с каждым именем тон крови: «низкий, ровный», «высокий, рваный», «двойной».
  
Последнюю пометку я поставил напротив безымянного старика из тех, кто пришёл раньше: «Тон двойной. Раздвоенный. Наблюдать».
Палочка замерла над глиной. Я смотрел на это слово и пытался понять, что оно значило. У всех остальных пациентов тон был единым, пусть здоровым или больным, ровным или рваным, но одним. У этого старика в крови звучали два голоса, и второй голос не принадлежал человеку.
Я убрал черепок в нишу и пошёл проверять грибницу.
…
К ночи лагерь выглядел иначе.
Бран работал десять часов подряд, и за эти десять часов сделал больше, чем Дрен с Киреной сделали бы за три дня. Четыре навеса, поставленные буквой «П» вокруг центрального костра, с шкурами на жердях и лапником на полу. Два нужника, глубокие ямы, вырытые в тридцати шагах от лагеря, с ветрозащитными стенками из переплетённых веток. Дренажная канавка, прорезавшая склон наискосок и отводящая дождевую воду от лежанок к оврагу. Даже подобие умывальника.
Дагон и Лайна работали как слаженная пара, притёршаяся за пять суток совместного дежурства в карантине. Он раздавал лекарства по графику, каждые четыре часа обходил «жёлтую» зону со склянками гирудина, отсчитывая капли, проверяя пульс, записывая на обрывке коры время и дозу. Она меняла компрессы «красным», поила их ивовым отваром, укрывала тех, кто дрожал от озноба, и молча сидела рядом с теми, кто уже не дрожал.
Горт доил пиявок весь день. Справился, хотя руки дрожали так, что первые две склянки он едва не перевернул, и одна пиявка присосалась к мембране с такой силой, что он дёрнул палочку и расплескал каплю секрета на стол. Я видел, как он замер над этой каплей, растёкшейся по дереву, и его лицо стало таким, каким бывает лицо хирурга, уронившего инструмент в открытую рану: ужас, стыд и немедленное действие. Он промокнул каплю тряпкой, отжал в склянку и продолжил работать, не сказав ни слова. К вечеру на полке стояли шестнадцать склянок с прозрачной жидкостью, пронумерованные корявыми цифрами от одного до шестнадцати. Три пиявки сдохли в процессе.
Я передал через стену все шестнадцать склянок, три порции грибного бульона и ведро ивовой коры. Дагон принимал молча, пересчитывая, и на его лице стояло выражение человека, который получил патроны в разгар боя.
Ночь опустилась быстро, как опускается всегда в Подлеске.
Я сидел у стены, прижавшись спиной к брёвнам частокола. Земля под ладонями была тёплой от дневного тепла, и контур замкнулся на втором вдохе.
Водоворот в солнечном сплетении раскрутился ровно, без рывков. Поток двинулся по знакомому маршруту.
Отпустил контакт с землёй и считал секунды.
Контур держал. Энергия циркулировала по каналам на инерции водоворота, и каналы пропускали поток свободнее, чем вчера, как пропускает воду размытое русло.
Я сидел с закрытыми глазами и слушал свой пульс, когда из-за стены раздался крик — не испуганный, а озадаченный, как бывает озадачен голос человека, увидевшего то, чего быть не может.
— Лекарь! — голос Дагона, приглушённый расстоянием и толщиной брёвен, но отчётливый. — Лекарь, иди сюда!
Я вскочил. Колени хрустнули, правое предплечье отозвалось ноющей болью, но я уже бежал к щели в стене, к тому месту, где два бревна частокола не сходились вплотную и между ними оставался зазор в ладонь, через который я передавал лекарства и осматривал пациентов.
Прижался глазом к щели. Ночной лагерь освещался тремя кострами, и в их рыжем мерцающем свете я увидел «красную» зону, дальний угол навеса, где лежали девять терминальных.
Восемь лежали. Девятый сидел.
Тот самый безымянный старик из числа первых беженцев — худой, высохший, с ввалившимися щеками и пергаментной кожей, который три дня назад еле дышал, а вчера перестал реагировать на голос и прикосновения. Я ожидал, что он умрёт к утру, как умер Борн, как умерла Хельга сегодня днём — тихо, на выдохе, без боли, потому что ивовая кора и истощение организма к тому моменту были сильнее, чем воля к жизни.
Вместо этого он сидел прямо, неподвижно, с ровной спиной, которой у него не было ещё шесть часов назад, когда Лайна проверяла его пульс и сказала Дагону: «Слабеет. До утра, думаю». Его руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы расслаблены, и вся его поза напоминала не человека, пришедшего в себя после тяжёлой болезни, а статую, которую кто-то усадил и забыл.
Дагон стоял в трёх шагах. Его правая рука вытянута вперёд, и я видел, что он собирался проверить пульс.
Лайна стояла чуть дальше, у столба навеса. В её руке был нож, и она держала его не так, как держат нож для нарезки хлеба, а так, как держат оружие — лезвием от себя, рукоятью у бедра, готовая ударить.
— Лайна, — позвал её через щель негромко, ровно, как зовут человека, стоящего на краю.
Она не повернулась, но я услышал, как она втянула воздух сквозь стиснутые зубы.
— Я видела такое, — сказала она. Голос глухой, севший, не её обычный деловитый голос, а другой — как у человека, который вспомнил то, что хотел забыть. — В Корневом Изломе. Мой отец перестал дышать вечером, утром сидел так же прямо и с открытыми глазами.
Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно стены, через которое тянулся корешок, вросший в дерево и уходящий в грунт. Контур замкнулся на третьем вдохе, и я направил поток к глазам, активируя витальное зрение.
Мир вспыхнул знакомой палитрой: тёплые тона живого, холодные тона мёртвого, пульсация сосудов, свечение крови. Я сфокусировался на старике, и три секунды стандартного обзора хватило, чтобы картина сложилась, и чтобы мир перевернулся.
В кровеносном русле старика не было привычной картины ДВС-синдрома. Тромбы исчезли. Вместо них сосуды оплетали чёрные нити — тонкие, ветвящиеся, с боковыми отростками, растущие вдоль стенок вен и артерий изнутри, как плющ растёт вдоль стены, цепляясь усиками за каждую трещину. Они пульсировали собственным ритмом — медленным, глубоким, не совпадающим с сердцебиением старика, а живущим своей жизнью, как живёт своей жизнью паразит, поселившийся в чужом теле и перестроивший его под свои нужды.
Нити тянулись вверх. Там, внутри черепной коробки, они сплетались в клубок — плотный, пульсирующий, похожий на паучий кокон, из которого во все стороны расходились тончайшие отростки, проникающие в серое вещество мозга, как корни проникают в почву.
Это мицелий. Грибница. Живой организм, проросший в человеческое тело через кровеносную систему и добравшийся до мозга.
Я разорвал контакт. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль, но не обратил на неё внимания, потому что то, что увидел, важнее боли, важнее усталости, важнее всего, что видел за последние недели в этом мире.
— Дагон, — сказал я. — Не подходи к нему. Отойди медленно и не делай резких движений.
Дагон замер. Его рука, вытянутая для проверки пульса, повисла в воздухе в полуметре от шеи старика. Он посмотрел на меня через щель, и в его глазах стоял вопрос.
Старик повернул голову.
Движение было плавным, механическим, без рывков и пауз. Его лицо было спокойным, расслабленным, и когда его взгляд нашёл щель в стене, за которой стоял я, мне показалось, что температура воздуха упала на несколько градусов.
  
Зрачки старика залиты чернотой. В этой черноте не было белков, не было зрачка в обычном понимании, не было ничего человеческого, только гладкая блестящая поверхность, в которой отражался свет костра двумя оранжевыми точками, как отражаются огни в линзах фотоаппарата.