"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я отпустил контакт с землёй и считал секунды.
Контур держал. Энергия циркулировала по каналам без внешнего источника, на инерции водоворота. Одна минута. Полторы. Две. На двух минутах покалывание в рубце усилилось, и я почувствовал, как пограничные клетки отозвались короткой вспышкой активности, как мышца, которую ударили током. Две тридцать. Две сорок пять. Три минуты ровно, и поток начал слабеть, водоворот замедлился, энергия схлынула к центру.
  
Три минуты — новый рекорд, на полминуты больше, чем сутки назад. Прогресс к первому Кругу Крови двадцать процентов, если мои подсчёты верны. Каждый процент давался тяжелее предыдущего, как каждый шаг на подъёме даётся тяжелее, когда склон становится круче. Но рубец реагировал, и это важнее цифр: моё сердце училось работать не на лекарстве, а на собственных ресурсах, и когда-нибудь зависимость от тысячелистника станет меньше, а потом исчезнет совсем.
Может быть.
Я лёг на лежанку. Тело гудело, как перегруженный генератор, но голова была ясной, и перед закрытыми глазами стояла карта: два бурых языка Мора, сходящиеся к деревне с юго-востока и юга, как челюсти капкана, который захлопывается медленно, но неотвратимо.
Я считал удары пульса.
На двести сорок третьем ударе в дверь постучали.
Я сел рывком. За окном стояла густая темнота без намёка на рассвет. Угли в очаге почти погасли, только горшок с экстрактом тускло светился красноватым отблеском.
Стук повторился — быстрый, нервный, костяшками пальцев.
— Лекарь! — голос Горта, тонкий и срывающийся. — Лекарь, вставай!
Я подошёл к двери и открыл. Горт стоял на крыльце босой, в одной рубахе, с растрёпанными волосами и расширенными зрачками.
— Что?
— С вышки Дрен кричит! — Горт сглотнул, его кадык дёрнулся вверх-вниз. — На востоке огни! Много! Десятки! И они движутся к нам!
Я вышел на крыльцо. Ночной воздух ударил по лицу. Над частоколом, в направлении восточных ворот, маячил силуэт Дрена на вышке.
— Дрен! — крикнул ему.
— Гляди сам, Лекарь! — Его голос был хриплым, и в этой хрипоте звучало не столько тревога, сколько оторопь человека, который видит то, чего не может объяснить. — На восточном склоне, за ручьём! Огни! Факелы, должно быть! Штук тридцать, а то и поболе!
Я поднялся на вышку. Ступеньки скрипели, перила шатались, и Дрен подвинулся, освобождая место. Отсюда, с высоты четырёх метров, за верхушками частокола и кронами ближних деревьев, открывался вид на восточный склон — тёмную массу леса, уходящую к горизонту.
И на этом фоне сверкали яркие огни.
Не десятки — больше. Россыпь тёплых оранжевых точек, мерцающих между стволами, двигающихся медленно, неровно, то скрываясь за деревьями, то появляясь снова. Они тянулись цепочкой по склону, от вершины к подножию, и передние были уже близко, может, в двух километрах, может, ближе — трудно судить о расстоянии ночью.
Рядом со мной появился Тарек. Он поднялся на вышку бесшумно, и стоял, глядя на огни с тем же каменным лицом, с которым смотрел на шестилапую тварь в буковой роще.
— Сколько? — спросил он.
— Не меньше сорока факелов, — ответил Дрен. — Может, полсотни. Движутся к нам по тропе от Мшистой Развилки.
Сорок факелов. Если каждый факел — это один здоровый человек, способный его нести, то людей больше: больных, которые идут без света, детей, которых несут, стариков, которых ведут. Шестьдесят? Восемьдесят? Целая деревня или остатки нескольких, или поток, который начался с шестерых из Каменной Лощины и вырос в лавину, потому что слух бежал быстрее Мора, и каждый, кто его слышал, поворачивал к Пепельному Корню, потому что «в Корне есть лекарь».
Я стоял на вышке и смотрел, как огни ползут по склону, и перед глазами стояла арифметика — безжалостная, прозрачная, как вода в скальном источнике.
Двадцать шесть пиявок. Одна порция антибиотика к утру. Шесть стеблей серебристой травы. Семь заражённых, которые уже за стеной. И к рассвету их будет не семь.
Я стоял, слушая, как факельная река течёт к деревне, и считал удары пульса, потому что пульс — единственное, что мог контролировать в этом аду.
  
Павел Шимуро
 
Знахарь IV
   
Глава 1
 
Запах я почувствовал раньше, чем увидел людей.
Он поднимался от восточного склона, как поднимается испарение над болотом в жаркий день, только это не болотный газ, а запах большой человеческой беды. Пот, моча, гниющие бинты, кровь, которая слишком долго была на воздухе, и под всем этим знакомая металлическая нота Мора — тот самый привкус, что оседал на языке у заражённого болотца.
Я стоял на вышке рядом с Дреном и Тареком. Предрассветные сумерки окрасили лес в серо-синий цвет и на этом фоне тёмная масса людей, вытянувшаяся вдоль тропы на добрую сотню метров, выглядела как река, вышедшая из берегов. Факелы погасли, но в них уже не было нужды, ведь людей выдавали звуки. Детский плач, тонкий и монотонный, как работающая на холостом ходу сирена. Кашель хриплый, многоголосый, накатывающий волнами. Шарканье сотен ног по утоптанной тропе — неровное, с паузами, когда кто-то останавливался, и шорохом, когда его подхватывали под руки и тащили дальше.
Ступеньки вышки скрипнули. Аскер поднялся, встал рядом, положил обе руки на перила. Он молча считал, и его губы двигались беззвучно, как у человека, который привык вести бухгалтерию даже во сне.
— Шестьдесят, — сказал он наконец. — Может, семьдесят. С детьми и стариками — под сотню ртов.
Голос ровный, без дрожи, без надрыва, но я стоял достаточно близко, чтобы видеть, как побелели его пальцы на древке копья, пока он сжимал его медленно, как сжимают кулак перед ударом, который нельзя нанести.
— Еды на двадцать дней, — продолжил Аскер, обращаясь не ко мне и не к Тареку, а к себе, к той части разума, которая принимала решения. — На сорок семь человек. На сто сорок хватит на шесть. Ежели не кормить, — он помолчал, — то нечего и открывать.
— Они не за едой пришли, — сказал я.
— А зачем? — Аскер повернул голову. Его глаза были тёмными и спокойными, как колодезная вода, и в этом спокойствии стояло то, что я научился узнавать за эти недели: готовность к худшему. — За лекарством, которого у тебя на двадцать человек? За чудом? За словом «лекарь», которое кто-то ляпнул на тропе, и оно побежало от деревни к деревне, как пожар по сухостою?
Я не ответил, потому что он прав, и мы оба это знали.
Толпа подошла к воротам. Впереди шёл крупный мужчина с обожжённым лицом, бровь отсутствовала. Кузнец или кто-то, работавший с огнём и металлом: плечи широкие, руки толстые, походка устойчивая, несмотря на четыре дня пути. За ним женщины с детьми, привязанными к груди тряпками, старики, опирающиеся на палки, и четверо носилок — грубых, связанных из жердей и шкур, на которых лежали неподвижные тела.
— Откройте! — крик из середины толпы — женский, срывающийся. — Лекарь! Нам сказали, тут лекарь!
— Откройте, ради всего! — другой голос — мужской, старческий, хриплый.
И третий — детский, тонкий, похожий на скулёж раненого щенка: «Мама, мне больно, мама, больно».
Аскер спустился с вышки медленно, держась за перила, как человек, который не торопится, потому что торопливость означает панику, а её он себе позволить не мог. Вышел за баррикаду из брёвен, сложенную перед воротами два дня назад, встал, расставив ноги, копьё вертикально, как посох.
Его голос разрезал гомон, как нож разрезает натянутую ткань:
— Стоять! Четыре шага от стены! Кто подойдёт ближе, получит стрелу в голову!
Тарек на вышке натянул лук. Я видел его лицо — каменное, без выражения. Стрела смотрела не на конкретного человека, а в пространство между толпой и стеной, и этого достаточно.
  
Толпа отступила не сразу — сначала задние ряды подались, потом средние, потом передние, как волна, откатывающаяся от берега, но ропот нарастал — глухой, тяжёлый, как гул в улье перед роением.