"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Женщина повернула голову. Посмотрела на щель в стене, где стоял я, и наши взгляды встретились сквозь два пальца пространства между брёвнами. Она не сказала ни слова. Её лицо было сухим, пустым.
Она встала, подошла к стене и остановилась в шаге. Губы сжаты, глаза покрасневшие, но сухие.
— Мальчик? — спросила она.
— Лучше.
Я стоял и смотрел, и думал о том, что на Земле это называлось «момент хороших новостей у постели больного». Студентам объясняли: дайте семье минуту, не лезьте с дальнейшими инструкциями, пусть переварят. Я давал ей эту минуту, слушая, как она давит всхлипы кулаком, прижатым ко рту.
  
Потом она опустила руку и открыла глаза.
— Спасибо.
Одно слово, и в нём уместилось всё, что она не сказала: благодарность за ребёнка, которого спасли, и горечь за отца, которого не смогли. Она знала с самого начала, что Борну не поможет ни один лекарь.
Я не ответил «пожалуйста», потому что это слово в данном контексте звучало бы фальшиво. Вместо этого сказал:
— Борна нужно отнести к кладбищу до полудня. Если хочешь сама, думаю, Аскер даст сопровождение.
— Сама.
— Хорошо. Дагон поможет.
Она кивнула и отвернулась, и я увидел, как она опустилась на колени рядом с телом отца, положила руку на шкуру, на то место, где под ней угадывалось неподвижное плечо, и замерла в позе, которая была старше любого ритуала: дочь прощается с отцом, и ей не нужны свидетели.
Я отошёл от стены.
Медицинская рутина не ждала. Одна жизнь спасена, одна потеряна, и это не баланс — это арифметика, которую хирург ненавидит, потому что она подразумевает, что жизни можно складывать и вычитать, а они не складываются и не вычитаются, каждая существует отдельно, каждая весит одинаково, и смерть одного не обесценивается спасением другого.
Я вернулся к щели. Дагон ждал.
— Сэйла, — сказал я. — Подведи её.
Женщина подошла медленно, поддерживаемая Дагоном. Вчера она могла ходить без помощи, сегодня ей требовалась рука, и это само по себе было диагнозом. Я попросил её вытянуть руки перед собой ладонями вверх, и подставить их к щели.
Даже без витального зрения картина была ясной. Сосудистый рисунок на предплечьях стал отчётливее, синеватые линии проступали под кожей, как карта рек на пергаменте. Ногти на безымянном и мизинце левой руки приобрели лиловый оттенок — не чёрный, не мёртвый, но и не живой: цвет ткани, которая получает кровь, но недостаточно.
Я замкнул контур на три секунды, не больше, потому что каждый сеанс витального зрения стоил ресурсов, а мне предстоял длинный день. Трёх секунд хватило. Бурые нити в периферических венах рук продвинулись на два-три сантиметра к локтям. Новые точки тромбообразования в пальцах ног мелкие, рыхлые, ещё не организованные, но уже ощутимые.
Каскад был ближе, чем рассчитывал. Вчера я давал ей полтора-два дня. Сейчас, глядя на скорость прогрессии, пересчитал: двадцать-тридцать часов до начала острой фазы.
— Сэйла, — сказал я. — Сегодня к вечеру ты получишь лекарство. До этого пей горький отвар каждые четыре часа, не пропуская. Не вставай без нужды, береги силы.
— Я-то ничего, Лекарь. — Она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой, как линия, проведённая дрожащей рукой. — Мне бы за Миттом присмотреть.
— Дагон присмотрит. Твоё дело лежать и пить то, что дают.
Она не стала спорить. Дагон увёл её обратно к подстилке, и я перешёл к Иву.
Подросток из Корневого Излома сидел у дальнего столба навеса, обхватив колени руками. Острижённая голова, худые плечи, лихорадочные глаза. Он смотрел на меня через щель без страха с терпеливым вниманием зверька, который привык ждать, пока люди решат его судьбу.
— Ив, покажи руки.
Он вытянул руки — никакого сосудистого рисунка, никакой синюшности. Температура повышена, судя по румянцу и блеску глаз, но это всё, что выдавало болезнь. Ранняя инкубация: Мор сидел в нём, как тлеющий уголь под слоем золы, и до пожара оставалось три-четыре дня.
— Пьёшь отвар?
— Пью. — Голос тихий, хрипловатый. — Горький, как желчь, но пью.
— Молодец, продолжай. Скоро получишь другое лекарство, посильнее.
Он кивнул и снова обхватил колени. Я заметил, что его взгляд метнулся к тому месту, где лежал Борн, к неподвижной шкуре с торчащей из-под неё седой макушкой, и мальчик быстро отвёл глаза, как отводят от вещи, на которую смотреть больно.
Чужой ребёнок, чьи родители «не дошли». Он знал, чем кончается эта болезнь.
Я отошёл от стены и сел на землю спиной к частоколу. Достал черепок и палочку. Руки работали, пока голова считала.
Пациенты. Статус. Ресурсы.
Три пациента. Два флакона гирудина. Один горшок с плесенью, который ещё не дозрел. Ивовой коры на два-три отвара. Серебряного экстракта осталось на дне склянки.
Арифметика не сходилась, и я знал, что она не сойдётся, потому что к стене могут прийти ещё, а пиявки в банке отдали всё, и ручей с пиявками пересох, и лозы-паразиты перекрыли к нему подступ.
Я записал цифры на черепке, потому что в голове они путались, а на глине лежали ровно и честно, как лежит правда, которой некуда деться.
…
Горшок с плесенью стоял на столе, и я смотрел на него так, как хирург смотрит на последний зажим в лотке, понимая, что операция ещё не закончена.
Мицелий вырос за двое суток, что я ему дал, грибница покрыла поверхность субстрата сплошным белёсым ковром с голубовато-зелёными островками зрелых конидий. По всем признакам здоровая колония, активно продуцирующая метаболиты. Вопрос в количестве.
Я наклонился, принюхался — кисловатый, грибной запах с лёгкой перечной нотой, характерный для пенициллиноподобных культур. Плотность ковра неравномерная: в центре горшка — густой, бугристый, с каплями конденсата на поверхности, а по краям — редкий, тонкий, едва прикрывающий жировую основу.
Если собрать сейчас, сниму центральную зону, получу миллилитров пятнадцать-двадцать фильтрата средней концентрации. Для терапевтической дозы этого мало: нужно минимум тридцать, чтобы подавить инфекцию, а не просто замедлить. Если ждать ещё сутки, периферия, конечно, догонит центр, и я получу полноценную порцию.
Но у Сэйлы нет суток — у неё двадцать-тридцать часов, из которых восемь уже ушли с рассвета.
Я потёр переносицу и стал думать.
На Земле, в лаборатории, стимуляция роста грибковых культур — рутинная процедура. Оптимальная среда, контроль температуры, минеральные добавки, сахара. Здесь у меня не было ни автоклава, ни термостата, ни глюкозы. Зато были кое-какие вещи, о которых лабораторные микологи не задумывались, потому что не умели видеть, как мицелий тянется к питательным веществам на уровне, для которого на Земле требовался микроскоп.
Я достал из ниши склянку с ивовым отваром — остатки от утренней варки. Салициловая кислота в низкой концентрации действует как слабый стимулятор метаболизма на многие микроорганизмы, это было известно ещё в двадцатом веке, но в высокой концентрации она же подавляет рост, и граница между «помочь» и «убить» проходила по лезвию, толщину которого я не мог измерить ни одним доступным инструментом.
Рядом с отваром поставил чашку с золой из утреннего очага. Зола используется как минеральная подкормка: калий, кальций, фосфор, магний. Всё то, что грибнице нужно для построения клеточных стенок и ферментов. Развёл щепотку золы в ложке кипячёной воды, помешал палочкой, дал осесть крупным частицам.
Два компонента — ивовый отвар и зольный раствор — вместе образуют питательный коктейль, который может ускорить созревание периферийной зоны на шесть-восемь часов, сдвинув время готовности с «завтра утром» на «сегодня к вечеру».
  
Я взял костяную трубку, зажал пальцем широкий конец и поднёс к горшку. Выпустил каплю на край субстрата, туда, где мицелий был тоньше всего, и замкнул контур через стол, через левую руку, лежащую на столешнице, через правую, державшую трубку.
Витальное зрение вспыхнуло и тут же пришлось сощуриться от яркости: грибница пылала мягким зеленоватым свечением, и там, где капля впиталась в субстрат, свечение усилилось, как усиливается свет лампы при повороте регулятора. Нити мицелия потянулись к капле медленно, как щупальца, нащупывающие добычу. На краю видимости, в глубине жировой основы, я различил тонкую сеть ризоморфов, распределяющих питание от центра к периферии.