"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— Спасибо. — Дагон произнёс это без пафоса, без надрыва.
Я не ответил. Повернулся и пошёл к дому, потому что если бы остался, то начал бы думать о Сэйле, о полутора днях, которые ей остались до каскада, о двух склянках гирудина в нише за полкой и о том, что если Митту понадобится третья доза, то на мать не останется ничего.
На крыльце дома меня ждал Тарек. Он сидел на ступеньке, привалившись спиной к косяку, лук на коленях, и выражение лица у него было такое, какое бывает у часового, который отстоял двойную смену и держится только потому, что замена не пришла.
  
— Ну? — спросил он.
— Работает. Мальчик стабилизируется.
Тарек кивнул, как будто иного и не ожидал, и я вдруг позавидовал его простой, солдатской уверенности: Лекарь сказал «будет», значит будет.
— Тарек, иди спать.
— Не хочу.
— Это не просьба.
Он посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было усталости, только та спокойная готовность, которая появилась после боя с Трёхпалой и с тех пор не уходила.
— Мне Аскер велел при тебе быть. Сказал: «Лекарь один за ворота не ходит, а ежели пойдёт, то тащи обратно за шкирку».
— Я за ворота не собираюсь.
— Ну и ладно. Тогда посижу тут, не мешаю ведь.
Он не мешал. Я сел рядом на ступеньку, и мы молчали, глядя на серое небо над частоколом, на дым, стелющийся между домами, на тёмную полосу леса за стенами, откуда тянуло сыростью и чем-то кисловатым, чего раньше не было — запахом гниющей листвы, как от компостной ямы, только масштабом побольше.
— Лекарь, — сказал Тарек, не поворачивая головы.
— Что?
— На вышке Дрен. Он говорит, за западными деревьями мелькнул огонь два раза, потом пропал.
Посмотрел на запад. Кроны деревьев сливались в сплошную чёрную стену, и я не увидел ничего, кроме темноты.
— Когда?
— С полчаса назад. Я подумал, мол, показалось. Потом Дрен сказал то же самое. Два огня, вроде факелов, низко у земли, секунд на пять каждый.
Факелы низко у земли. Кто-то шёл через лес к деревне, и у него хватило либо смелости, либо отчаяния зажечь огонь в Подлеске, где свет привлекает хищников вернее, чем запах крови.
— Аскер знает?
— Знает. Велел ждать. Ежели подойдут ближе, то встречает сам.
…
Они пришли через двадцать минут.
Аскер стоял у ворот, широко расставив ноги, и в его руке был не топор, как я ожидал, а короткое копьё с обожжённым наконечником. Рядом Дрен, опирающийся на палку, и молодой парень из тех, чьих имён я так и не запомнил, с луком на изготовку. За импровизированной баррикадой из двух перевёрнутых телег, которую Аскер велел соорудить ещё утром, ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы видеть подступы.
Факелы появились из-за деревьев. Два огня, низких, колеблющихся, и за ними проступили силуэты — три фигуры, одна из которых почти висела на другой, а третья шла чуть впереди неуверенно, как человек, привыкший к темноте и ослеплённый собственным огнём.
Аскер поднял руку, и все замерли.
— Стой! — крикнул он голосом, от которого я бы на месте пришельцев присел на месте. — Кто?
Передняя фигура остановилась шагах в тридцати от ворот. Факел дрогнул, высветив лицо: женщина лет тридцати, тёмные волосы собраны в узел, на щеке грязная полоса — то ли сажа, то ли кровь. Худая, но двигалась уверенно — не как больная, а как измотанная долгой дорогой.
— Из Корневого Излома, — ответила она. Голос ровный, охрипший. — Нас трое. Старик ранен, мальчишка в лихорадке. Впустите или дайте воды. Мы трое суток без воды.
Аскер не шевельнулся. Я подошёл к нему и встал рядом, и он бросил на меня короткий взгляд: ну вот, твоя работа.
Я вышел за баррикаду.
Тарек шагнул следом, и я услышал тихий щелчок: стрела на тетиве, наконечник вниз, но готова подняться за полсекунды. Мальчишка прикрывал мне спину, как делал это каждый раз, когда я выходил за периметр, и его присутствие за плечом стало для меня чем-то вроде второго пульса, привычным и необходимым.
Подошёл к женщине на десять шагов и остановился.
Вблизи она выглядела хуже, чем издалека: скулы торчали, глаза ввалились, кожа серая от усталости и обезвоживания. Но чистая, без синевы на пальцах, без кровоподтёков, без мраморного рисунка на руках — здорова или ещё не больна.
За ней, привалившись к стволу молодого бука, сидел старик — маленький, сухой, с лицом цвета пергамента. Факел в его руке лежал на земле, догорая, и в его свете я увидел то, что заставило меня стиснуть челюсть.
Кровоподтёки на шее, на руках, на лице — везде, куда доставал свет, темнели пятна, нет, не синяки, а именно подкожные кровоизлияния, расплывчатые, багрово-чёрные, как следы от щупалец. Белки глаз жёлтые, с красными прожилками. Дыхание поверхностное, свистящее, с булькающими нотами на выдохе.
Поздняя стадия ДВС. Геморрагическая фаза: факторы свёртывания исчерпаны, кровь сочится отовсюду. Я видел такое на Земле, в реанимации, на аппарате ИВЛ, с капельницами криопреципитата и тромбоцитарной массы, и даже там выживаемость составляла сорок процентов. Здесь, в лесу, без ничего… У него нет шансов.
Подросток стоял рядом со стариком, поддерживая его за плечо. Мальчишка лет двенадцати-тринадцати, худой, с остриженной головой и лихорадочными глазами. Кожа горячая на вид, румянец на щеках неестественно яркий, но пальцы чистые, без синевы. Ранняя инкубация, как у Сэйлы двое суток назад. Окно для лечения ещё открыто.
Я повернулся к Аскеру. Он стоял за баррикадой, и на его лице было выражение, которое научился читать за два месяца: спокойное, непроницаемое, как стена, за которой шла напряжённая работа.
— Аскер, — сказал я негромко, шагнув обратно к баррикаде. — Можно тебя на два слова?
Он подошёл вплотную. Мы говорили так тихо, что за пять шагов уже нельзя было расслышать слов.
— Женщина здорова. Подросток заражён — ранняя стадия, лечится. Старик… Ему уже ничем не помочь.
Аскер посмотрел на старика, потом на меня. Его глаза, маленькие и цепкие, задержались на моём лице.
— Ничем — это ничем? Или ничем в нынешних условиях?
— Ничем вообще. У него отказывают органы. Даже если бы мы стояли посреди лучшей больницы моей… — я осёкся, — посреди лучшей лекарни в узле, шансы были бы минимальными.
Аскер помолчал.
— Внутрь их впускать нельзя, — сказал он тем же тоном, каким Кирена произнесла эти слова вчера.
— Знаю. Карантинный лагерь, как с Дагоном.
— У нас уже один лагерь. — Аскер кивнул в сторону южной стены. — Два лагеря — это два направления, за которыми следить надо. У меня людей нет.
— Объединить. Поставить навес рядом с Дагоном. Женщина здорова, она может ухаживать за стариком и подростком. Дагон приглядит за всеми.
— И вместо трёх ртов за стеной будет шесть.
— Вместо трёх пациентов — пятеро, и одна сиделка. Экономия, если посмотреть иначе.
Аскер хмыкнул — это не смех и не согласие, а звук, которым он заполнял пустоту, пока мозг перебирал варианты. Я ждал, глядя поверх его плеча на три фигуры за воротами, на женщину, которая стояла прямо и не просила повторно, на старика, который медленно заваливался набок, на подростка, который держал его за плечо с упрямством, для которого у меня не находилось другого слова, кроме «верность».
— Ладно, — сказал Аскер. — Один лагерь за южной стеной. Ты лечишь через стену. Еды они получат столько же, сколько Дагон, не больше: миска каши утром, миска вечером. Воду из отдельного ведра, кипячёную. Если кто-то из них попытается перелезть через частокол…
— Не попытаются.
— Если попытаются, — повторил Аскер, и в его голосе проступила та сталь, которая делала его старостой, а не просто лысым мужиком со шрамом, — Тарек стреляет без предупреждения. Мы договорились?
  
— Аскер…
— Мы договорились, Лекарь?
Я посмотрел ему в глаза — они были тёмные, усталые, и в них не было ни злости, ни садизма, только бремя. Бремя человека, который знал, что если зараза перешагнёт через стену, то через неделю деревни не будет, а с ней не будет ни Горта, ни Кирены, ни раненого Варгана на лежанке, ни мальчишки Рыжего, которого я вылечил от отравления углём.