"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я встал с бревна и пошёл к воротам.
Горт перехватил меня на полпути. Он шёл от грядки, и по его лицу было понятно, что новости есть.
— Лекарь! Мох-пятёрка, тот, на который ты капнул утром, он зеленее стал! Прямо на глазах, как будто его водой полили! А шестёрка, на которую ничего не капал, такая же, как была!
Грибной бульон не токсичен для живых тканей, по крайней мере, при наружном контакте. Косвенное подтверждение — не доказательство, но лучше, чем ничего.
  
— Хорошо. Горт, ты сегодня на водоносный маршрут?
— Ага, с Рыжим, с мальцом Дреновым. Уходим через час.
— Перед уходом спустись к ручью. Там, где он загибается к западу, растут ивы — невысокие, с серой корой и узкими листьями. Знаешь?
Горт наморщил лоб.
— Это которые над водой нависают? С ветками до земли?
— Они. Срежь мне кору с двух-трёх веток, толщиной в палец, длиной с локоть. Молодую, с тонких ветвей, не со ствола. Можешь?
— А чего не мочь? — он уже лез в карман за ножом. — Только зачем тебе? Ива-то ни от чего не помогает, горькая, как желчь, скотина и та не жрёт.
— Горькая, именно это мне и нужно.
Горт пожал плечами, развернулся и потрусил к воротам. Смотрел ему в спину, и где-то на задворках сознания появилось странное, неприятное чувство, ведь теперь я живу в мире, в котором дети становятся лаборантами, не спрашивая разрешения, потому что альтернатива — становиться покойниками.
Мальчишка вернулся через двадцать минут. Пять полосок коры, аккуратно срезанных, серых снаружи и зеленоватых изнутри, с терпким горьким запахом, от которого сводило скулы. Я понюхал — тот самый, знакомый с университетских лет, когда на кафедре фармакогнозии профессор Клемешов давал нам пробовать отвар коры на язык, а потом спрашивал: «Ну что, горько? Представьте, что это ваш единственный жаропонижающий. Цените парацетамол, господа».
— Спасибо, Горт. Иди на маршрут, не задерживайся.
— А ты чего будешь варить?
— Лекарство. Иди.
— Из ивы? Лекарство из ивы? — Горт стоял, вытаращив глаза, и я видел, как в его голове сталкиваются два факта: «ива — бесполезная горечь» и «Лекарь не делает бесполезных вещей». Второй победил. — Ладно, пошёл. Вечером расскажешь.
Он убежал.
Я вернулся в лабораторию, очистил кору от наружного слоя, измельчил ножом на кусочки размером с ноготь. Положил в чашку, залил кипячёной водой и поставил на угли. Нужен не кипяток — градусов шестьдесят-семьдесят, чтобы извлечь салицин, не разрушив его. Аналог щадящей мацерации, которую использовал для серебристой травы.
Через два часа вода окрасилась в бурый цвет, запах стал густым и горьким, язык от пробной капли онемел на кончике. Я процедил отвар через ткань, потом через угольную колонну — жидкость чуть осветлилась, стала янтарной, но горечь осталась.
Салицин в организме гидролизуется до салициловой кислоты, которая ингибирует циклооксигеназу и подавляет агрегацию тромбоцитов. Эффект слабее, чем у чистой ацетилсалициловой кислоты, но для ребёнка с ДВС-синдромом, у которого тромбоциты слипаются в комки быстрее, чем кровь успевает течь, даже слабый антиагрегант — разница между «ещё один день» и «конец».
Я разделил отвар на две части. Одну для Митта — маленькую, с палец объёмом. Вторую убрал в склянку.
У южной стены меня ждал Дагон.
— Лекарь, — позвал он, услышав шаги. — Он выпил, не выблевал, но не просыпается.
— Дыхание?
— Булькает, но реже. Кажется.
Кажется — вообще не диагноз, но «реже» могло означать, что грибной бульон начал действовать: снизил бактериальную нагрузку, ослабил триггер аутоиммунной реакции, и организм чуть расслабил хватку. Или же «реже» означало, что дыхательный центр угасает, и лёгкие просто перестают сопротивляться.
— Дагон, сейчас передам вторую чашку. Горькая, как желчь. Давай ему так же: с пальца, по капле. Это другое лекарство — оно для крови, чтобы не густела.
— Понял.
Я протолкнул чашку через щель. Дагоновы пальцы приняли её с той же аккуратностью, что и первую.
— Лекарь, — сказал он, не отходя от стены. Голос стал тише, будто он боялся, что Сэйла услышит. — Я видел, как люди умирают от Мора. Шесть дней смотрел. Знаю, как выглядит конец. Мальчишка… он близко.
— Знаю.
— Сэйла не знает — думает, спит просто. Крепко спит, мол, устал с дороги. Я не стал говорить.
— Правильно.
— Лекарь, — Дагон помолчал, и когда заговорил снова, в голосе появилась трещина — первая за всё время, единственная, которую он себе позволил: — Он не мой. Мальчишка. Не мой сын. Родители его умерли на пятый день. Сэйла подобрала, потому что бросить не смогла. Мы даже не знаем, сколько ему лет — может, четыре, может, пять. Он ни разу не назвал нас по имени. Просто молчал и держался за руку. Понимаешь?
Я понимал. На Земле таких детей привозили в приёмный покой с чужими взрослыми, которые нашли их на вокзалах, в подъездах, на автобусных остановках. Держались за руку и молчали, потому что в мире, который выбил из-под тебя всё, чужая рука — это единственное, что можно схватить.
— Дагон, давай ему лекарство и не позволяй Сэйле вставать. Она тоже больна, только ещё не чувствует. Я скажу ей сам, когда придёт время.
Тишина по ту сторону стены. Потом:
— Она догадывается. Женщины всегда догадываются раньше, чем мужики.
Он отошёл к навесу.
Я стоял у частокола, прижимаясь лбом к дереву. Кора пахла дождём и смолой, и этот запах был единственным нормальным, человеческим, земным ощущением в мире, где земля болела, вода убивала, и дети умирали от того, что их собственная кровь превращалась во врага.
Шаги за спиной — негромкие, уверенные, тяжёлые.
Аскер подошёл и встал рядом, не глядя на меня, а глядя поверх частокола туда, где за навесом начинался лес.
— Женщина заразна, — сказал он.
— Да. Пока у неё нет открытых ран и она не кашляет кровью, риск для окружающих минимален.
— Минимален — это не ноль.
— Аскер, в медицине ноль не бывает. Ты можешь подавиться куском мяса за ужином, и риск этого не ноль, но ты всё равно ешь.
Он повернул голову и посмотрел на меня.
— Сорок семь человек за стеной. Трое снаружи. Ежели зараза проникнет внутрь, я потеряю деревню. Ежели выгоню их, — он кивнул в сторону навеса, — потеряю тебя, потому что ты не простишь, и работать будешь вполсилы, даже если сам этого не заметишь.
Я промолчал, потому что он прав в обоих случаях.
— Карантин остаётся, — сказал Аскер. — Никто не входит, никто не выходит. Ты лечишь через стену. Если женщина начнёт кашлять кровью, сразу скажешь мне, и мы решим.
— Решим что?
Аскер не ответил. Развернулся и пошёл к дому грузно, неторопливо, как человек, который несёт на плечах вес, невидимый остальным, и давно привык не жаловаться.
Я остался у стены.
К полудню вернулся Тарек. Я услышал его шаги ещё до того, как увидел: быстрые, рваные, не его обычная мягкая поступь охотника, а торопливый шаг человека, который несёт плохую новость и хочет избавиться от неё поскорее.
Он вошёл в ворота, и я увидел его лицо — грязное, исцарапанное, с полосой засохшей крови на правой скуле.
— Пиявок нет, — сказал он прежде, чем я успел спросить. — Ручей обмелел наполовину. Берега заросли лозами, от них вся рожа в царапинах. Заводь за третьим камнем высохла, на дне ил и дохлая рыба — живого там ничего не осталось.
Я выдохнул через нос медленно, контролируя себя, как контролируешь скальпель в руке, когда пациент на столе, а ассистент только что уронил зажим.
— Ниже по течению?
— Ниже не ходил. Лозы перекрыли тропу в двадцати шагах от заводи — сплошная стена, через неё только с топором, а у меня только нож. — Тарек показал лезвие, у которого кончик обломан. — Вот, пытался рубить, чуть руку не потерял — они обвиваются, как змеи.
  
Пиявок нет. Антикоагулянта нет. Первая ступень протокола пуста.
Я стоял, и мысли неслись друг за другом, как перебираешь ящики в шкафу, когда ищешь нужный инструмент и знаешь, что он должен быть где-то здесь.