"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Деревья стали крупнее. Дубы и вязы уступили место старым ясеням с обхватом ствола в три-четыре руки. Корни выпирали из земли толстыми петлями, покрытыми мхом, и между ними тянулись полоски папоротника, по-осеннему жёлтого на кончиках.
Я остановился у самого крупного из них. Ясень стоял на небольшом возвышении, и его корни расходились от ствола, как лучи звезды, уходя в землю под пологим углом. С южной стороны, где корень нырял в скальный выступ, виднелась трещина шириной в два пальца, уходящая вглубь.
  
— Здесь.
Тарек огляделся. Осмотрел деревья вокруг, подлесок, землю.
— Делай, что нужно. Я стерегу.
Я опустил мешок, аккуратно достал чашку с экстрактом. Снял ткань. Серебристо-зелёная жидкость блестела в вечернем свете, густая, маслянистая. Запах мяты и горячего металла поплыл по поляне, и я заметил, как Тарек чуть повёл носом, но не обернулся.
Я присел у скального выступа и положил левую ладонь на ближайший корень ясеня.
Кора под пальцами шершавая, тёплая от дневного солнца. Я замкнул контур: левая рука на корне, правое колено на земле. Поток пошёл знакомым маршрутом: вверх по левой руке, через плечи, в солнечное сплетение, оттуда вниз через позвоночник и в землю через колено. Петля замкнулась.
Витальное зрение включилось на четвёртом выдохе.
Ясень вспыхнул в моём восприятии тёплым зелёным свечением — здоровое, мощное дерево, корни глубокие, сок течёт ровно. Но там, где его глубокие корни касались скального выступа и уходили вниз, зелёный свет мутнел. Не гас, но терял яркость, как небо теряет цвет перед ненастьем. И дальше, глубже, за слоем грунта и камня, я чувствовал пульсацию — рваную, неровную, с перебоями, как аритмичное сердце, которое сбивается на каждом третьем ударе.
Воспалённый участок жилы ближе к поверхности, чем я ожидал: метров десять, может, двенадцать. Раскалённый и больной, как нарыв под кожей.
Я открыл глаза, не разрывая контакта. Достал костяную трубку правой рукой. Опустил широкий конец в чашку, набрал экстракт, после чего зажал верхний конец пальцем, поднял, перевернул узким кончиком вниз.
Трещина в скальном выступе уходила наискось, по направлению к корню. В её глубине блестела грунтовая влага, просочившаяся сквозь камень. Я поднёс трубку к краю трещины.
Ослабил палец.
Первая капля скатилась по камню и исчезла в щели. Серебристо-зелёная, тяжёлая, она оставила на сером известняке маслянистый след, который тут же начал впитываться.
Вторая капля. Третья.
Я зажал трубку и снова закрыл глаза, удерживая контакт через левую ладонь на корне.
Ждал.
Минута. Ничего не изменилось. Жила пульсировала рвано, больной ритм без перемен. Корни ясеня вздрагивали в такт, как пальцы человека, который сжимает что-то слишком горячее и не может отпустить.
Три минуты. Тарек стоял молча, лук в руках. Лес вокруг нас темнел, тени сгущались. Сорока замолчала.
Пять минут.
Семь.
На десятой минуте я почувствовал первое. Пульсация Жилы в точке контакта, прямо под трещиной, дрогнула. Не замедлилась, не остановилась, просто на долю секунды ритм стал ровнее, пропустил один рваный толчок.
Я затаил дыхание, хотя знал, что дыхание не влияет на восприятие.
Двенадцатая минута.
Пульсация снова дрогнула. Два ровных удара подряд, потом сбой, потом три ровных. Как аритмичное сердце, которое пытается нащупать синусовый ритм, сбивается, нащупывает снова.
Пятнадцатая минута.
Ритм стабилизировался не полностью, но фоновый «крик» Жилы стих до «бормотания». Звон, который я чувствовал зубами и скулами, притупился. Корни ясеня в зоне контакта расслабились, я ощутил это физически, как если бы чья-то стиснутая рука разжалась.
Двадцатая минута.
Здоровые ткани вокруг трещины откликнулись. В моём витальном зрении они стали ярче, плотнее, как тлеющие угли, в которые дунули. Экстракт сработал: простимулировал здоровые участки, и те начали «перекрывать» больные, как здоровая ткань затягивает рану.
Я разорвал контакт. Убрал руку с корня. Пальцы затекли, левое колено ныло от долгого стояния на камне. Пульс — сто два, потому что витальное зрение выжимало из тела ресурсы, как марафон выжимает гликоген.
Тарек обернулся. Посмотрел на моё лицо.
— Сработало?
— Да.
— Как ты понял?
Я выпрямился, потёр левую ладонь о штаны, разгоняя кровь.
— Жила под нами успокоилась. Как больной, которому дали жаропонижающее. Температура не ушла, но жар спал и человеку легче.
Тарек помолчал, переваривая.
— Надолго?
— Два-три дня. Потом нужна повторная обработка, здесь или в другой точке.
Он кивнул. Закинул лук за спину, подобрал моё копьё и протянул мне.
— Уходим. Темнеет.
Я убрал трубку, завернул чашку с остатками экстракта в ткань, уложил в мешок. Мы двинулись обратно.
Лес потемнел. Тени слились в сплошной полумрак, и только вверху, между кронами, ещё горели оранжевые полосы заката. Тарек вёл быстрее, чем по дороге сюда — мальчишка торопился к стенам. Я не отставал, хотя правая стопа протестовала на каждом шаге.
На полпути Тарек замедлился. Я едва не налетел на него.
— Чего?
Он стоял, чуть наклонив голову вправо. Слушал.
— Чуешь?
Я прислушался. Лес шумел привычно: шелест, потрескивание, далёкий скрип ветки. Ничего нового.
— Нет. Что именно?
— Земля, — сказал Тарек. — Под ногами. Теплее стала. Или мне кажется?
Я опустил взгляд. Мы стояли на тропе, грунт утоптанный, корни пересекали дорожку через каждые три шага. Присел и приложил ладонь к земле.
Слабое тепло, на грани восприятия, но реальное. Вчера этого не было. Грунт на этом участке тропы всегда был прохладным, даже в жару, потому что кроны не пропускали прямых лучей.
Жила ответила на лечение. Тепло — некий побочный эффект усиления здоровых тканей. Они «проснулись», заработали активнее, и часть энергии уходила в почву, как тепло уходит от разогретой мышцы.
— Не кажется, — сказал я. — Это хороший знак.
— Хороший?
— Значит, лекарство дошло до Жилы и подействовало. Тепло это… — я подобрал слова, — как когда после болезни просыпаешься в поту. Пот — это плохо? Нет. Значит, жар ломается, тело победило.
Тарек посмотрел себе под ноги, потом на меня.
— Земля потеет, — сказал он. — Ничего себе, Лекарь. Ты заставил землю потеть.
— Не я — трава Наро.
— Ну, старик-то траву нашёл, а ты нашёл старика.
Я не стал спорить. Мы пошли дальше, и Тарек больше ничего не говорил до самых ворот, но я видел, как он время от времени притрагивается ладонью к стволу дерева на ходу, быстро, мимоходом, как человек, который хочет убедиться, что мир вокруг настоящий.
…
Ворота открыл Горт. Он ждал на вышке — видел его силуэт ещё с опушки, тёмную сутулую фигурку на фоне серого неба. Спрыгнул, скатился по лестнице, откинул засов.
— Лекарь! Тарек! Ну наконец-то!
— Мы ушли на два часа, Горт, — сказал я.
— Три! Три часа! Я считал!
— Ладно, три. Всё в порядке, мы…
Я осёкся.
Горт стоял в проёме ворот и смотрел на меня не с облегчением, а с тем выражением, которое бывает у человека, пытающегося сообщить две новости одновременно — хорошую и плохую — и не знающего, с какой начать.
— Что случилось?
Горт сглотнул. Посмотрел на Тарека, потом на меня.
— К частоколу пришли люди, двое — грязные, страх божий, еле на ногах стоят. Из Мшистой Развилки.
Мшистая Развилка. Четыре дня пути на восток. Деревня, с которой у Пепельного Корня были дружеские отношения, специализировалась на грибах. Та самая деревня, откуда уже некоторое время не было ни караванов, ни гонцов, ни слухов.
— Где они? — спросил я.
— Аскер не пустил внутрь. Посадил у южной стены, снаружи. Кирена караулит. Аскер сказал ждать тебя.
  
Я двинулся к южной стене, но Горт схватил меня за рукав. Пальцы тонкие, но хватка крепкая.
— Лекарь. Они несут ребёнка.
Я остановился.
— Живого?
Горт открыл рот. Закрыл. Потом сказал тихо, почти шёпотом: