"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Я подвинулся ближе к стволу. Расправил ладони, положил на выступающий корень.
Не ради прогресса. Утром прогресс не нужен — утром нужна информация.
Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.
Контакт пришёл мягче, чем вчера. Каналы после ночного сеанса были чуть расширены — ещё помнили напор, и поток вошёл в них без сопротивления. Река, а не ручей. Но я не стал раскручивать водоворот на полную — придержал, как прикрывают кран, чтобы напор не сорвал шланг.
  
Сплетение тёплое, вибрация ровная. Контур замкнулся через сердце, прошёл по позвоночнику, вернулся в землю. Привычный маршрут.
Теперь нужно двигаться вширь.
Я сменил фокус. Вместо того чтобы направлять поток внутрь себя, «распластал» восприятие по поверхности, как прижать ухо к рельсу и слушать, откуда идёт поезд.
Юго-запад — тёплый, ровный сигнал. Корни переплетались плотной сетью, отклик шёл чистый: здоровая почва, здоровые деревья, влага в нужном количестве. Если бы лес был телом, эта часть — здоровая рука. Работает, снабжается, жалоб нет.
Запад — тише. Сигнал слабел, не потому что болел, а потому что корней становилось меньше. Редколесье. Каменистая почва, неглубокий грунт. Корни мелкие, тонкие, передавали мало. Как считывать пульс через три слоя одежды — технически можно, но толку чуть.
Юго-восток.
Знакомая тяжесть. Вчера она была далеко, а сегодня ближе — не намного, может, на километр, но я почувствовал разницу. Пульс леса в том направлении «загустел», стал вязким, как кровь, проталкивающаяся через забитый сосуд. Мор двигался медленно, неотступно. Как фронт инфекции, ползущий по ткани.
Я задержал внимание и попробовал оценить скорость — невозможно. Нет масштаба, нет точки отсчёта. Вчера «тяжесть» была где-то на границе восприятия, сегодня чуть ближе. Километр за ночь? Два? У корневой сети нет линейки.
И тут настала пора юга.
Оленьи следы вели туда — низина, куда ушла дичь. Я потянулся в том направлении, ожидая чего-то: тепла здоровых корней, тяжести больных.
Ничего.
Не тишина, а тотальная пустота, как ткнуть зондом в стену и не получить отклика. Корни уходили в ту сторону, и я чувствовал, как они тянулись от ясеня к низине, но дальше обрывались.
Слепое пятно.
Я открыл глаза. Руки в глине, пальцы затекли. Спина мокрая. Сколько прошло? Минуты три-четыре. Автономный контур держал, водоворот работал ровно. Но информация, которую я получил, стоила дороже любого прогресса.
Три зоны. Одна из них чистая, другая больная и третья уже почернела.
Записать не на чем — ни черепка, ни палочки для глины. Я мысленно выстроил схему. Ясень — некий центр. От него, как лучи, расходятся три сектора: зелёный, красный, чёрный.
Олени ушли в чёрный. Бежали от Мора на юг, от больной зоны, и попали в мёртвую. Животные чувствуют заразу, но не чувствуют пустоту. Для них пустота — это «тихо», а «тихо» значит «безопасно». Они ошиблись.
Витальная сеть — не абстракция. Это диагностический инструмент. Лес — мой пациент. Гигантский, живой, с органами, сосудами и болезнями. У него есть здоровые ткани, воспалённые и некротические, через которые сигнал не проходит. Зона ишемии, зона повреждения, зона некроза. Инфаркт миокарда в масштабе леса.
Моё собственное сердце — та же карта. Рубец на задней стенке, живые клетки на границе, мёртвая ткань в центре. Один и тот же принцип, только масштаб другой.
Хруст веток. Я повернул голову.
Тарек выходил из-за деревьев. Лук за спиной, в руке у него пучок каких-то стеблей. Шёл быстро, но без тревоги. Лицо сосредоточенное.
— Следы свежие, — сказал он, подойдя. Бросил стебли на камень, сел рядом. — Два оленя точно. Ушли в низину. Помёт мягкий, ещё не подсох — ночь, может, раннее утро.
— В низину, — повторил я.
— Ага. Тропка ихняя чёткая, по склону вниз. Трава примята. Шли спокойно, не бежали.
Я помолчал.
— Тарек, в ту низину лезть не стоит.
Парень посмотрел на меня не удивлённо, скорее выжидающе.
— Там что-то не так с землёй, — я подбирал слова. — Корни… не отвечают. Будто стена. Может, газ, может, ещё что-то. Осторожнее.
Тарек не стал переспрашивать — кивнул, как кивал вчера у ручья, когда я сказал, что вода на востоке нечистая.
— Мы ж глянем? Оленей-то взять надо. Мяса в деревне на неделю, и то ежели не жрать.
— Глянем. Но если что не так, то сразу уходим, без разговоров.
— Ладно.
Он протянул мне стебли. Дикий щавель — мелкий, кислый, с красноватыми жилками. Я пожевал лист. Во рту стянуло от кислоты, но желудок, пустой со вчерашнего вечера, принял подачку с благодарностью.
— Не жуй много, — сказал Тарек. — Живот скрутит.
— Знаю. Щавелевая кислота. Почки не обрадуются.
— Чего?
— Говорю, ты прав. Понемногу.
Мы собрались за десять минут. Тарек погасил угли, присыпал землёй, притоптал. Потом подошёл к ясеню, положил ладонь на кору. Три секунды, губы шевелятся.
— Спасибо, что пустил, — сказал он вслух и обернулся ко мне. — Пошли.
Мы двинулись на юг.
Спуск начался незаметно.
Тропа шла полого, между корнями старых деревьев, и первые минут пятнадцать ничего не менялось — тот же мох, те же серые стволы, тот же рассеянный свет. Тарек двигался впереди, читая следы. Оленьи копыта оставляли чёткие вмятины в мягком грунте — парные полумесяцы, направленные вниз по склону.
Потом ясени закончились.
Я не сразу заметил. Просто стволы стали другими: приземистые, кривые, с чёрной шелушащейся корой, которая отходила пластами, обнажая бурую мякоть. Ни одного знакомого силуэта. Деревья тут росли не вверх, а вширь, расставив толстые ветви горизонтально, и кроны смыкались низко, на высоте трёх-четырёх метров. Потолок.
Тарек остановился и потрогал кору ближайшего ствола. Понюхал пальцы.
— Не знаю таких, — сказал он тихо. — Варган сюда не водил.
— Далеко ещё?
— До низины? Вон, глянь, — он кивнул вперёд. За деревьями склон обрывался, и дальше земля уходила вниз пологой чашей. — Шагов двести.
Лишайники на стволах были не зелёными — серовато-жёлтые, с мучнистой текстурой. Я провёл пальцем и порошок осыпался, оставив на коже меловой след. Грибы на корнях крупные, бледные, похожие на ладони. Я наклонился, понюхал — ничем не пахнет. Совсем ничем.
Грибы всегда пахнут плесенью, сыростью, землёй, гнилью. Отсутствие запаха — это не нейтральность, это сигнал. Как отсутствие боли в конечности, которая должна болеть.
— Тарек, стой.
Парень замер.
— Дыши носом. Скажи, чем пахнет.
Он втянул воздух. Нахмурился. Ещё раз.
— Погребом, — сказал после паузы. — Когда в подпол спустишься, где зерно прелое. Только погуще.
Я тоже вдохнул глубже. Тяжесть, будто воздух стал плотнее. Кисловатый привкус на задней стенке глотки, знакомый — в моём мире сказал бы, что это анаэробная среда — мало кислорода, много углекислого газа. Низина работала как яма, где тяжёлые газы скапливались, не имея выхода.
— Дальше будет хуже, — сказал я. — Идём быстро. Ежели закружится голова, сразу разворачиваемся. Без вопросов.
— Угу.
Мы спустились по склону. Грунт стал влажным, вязким. Под ногами хлюпало. Корни деревьев выпирали из земли чёрными жгутами, блестящими от влаги. Мох здесь был другого оттенка — не зелёный, а бурый, тёмный, с маслянистым блеском.
Оленьи следы шли дальше. Вниз, в чашу.
Тарек увидел их первым. Остановился, поднял кулак.
Два тела. Метрах в тридцати, на ровном участке, среди невысокой бурой травы. Лежали на боку, ноги вытянуты, как уснули. Один крупнее, с ветвистыми рогами, второй поменьше похоже, что молодой, прошлогодний, судя по коротким отросткам.
Тишина полная. Я привык к звуковому фону леса, здесь его не было.
  
— Мёртвые, — прошептал Тарек.
— Вижу.
Мы подошли. Ноги увязали в мягком грунте, и каждый шаг давался с усилием. Тело сопротивлялось, не хотело идти ниже.
Я присел у крупного оленя и потрогал бок. Шерсть мокрая от росы, но тело под ней ещё мягкое — трупное окоченение не наступило. Смерть недавняя, где-то часов шесть, максимум восемь. Ранним утром, до рассвета.