"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Тарек внезапно поднял руку. Кулак. Стоп.
Я замер. Парень стоял, чуть наклонившись вперёд, голова повёрнута влево — слушал.
Десять секунд. Двадцать.
— Ручей, — сказал он шёпотом. — Другой. Маленький, за той грядой.
Я не слышал ничего, но через полминуты, когда мы подошли ближе, различил тонкое журчание, едва слышное за шорохом листвы.
Тарек спустился первым. Ручеёк шириной в ладонь сочился из-под камня. Вода прозрачная, холодная. Парень набрал в ладонь, понюхал, выплеснул. Набрал снова, попробовал на язык. Сплюнул.
  
— Железом тянет?
— Нет. Чистая. Просто мелкая, песок на зубах.
Он наполнил фляги.
Я присел рядом, потянулся опустить руки в воду и остановился — земля у этого ручья была другой — светлее, песчанистей. Корни здесь тоньше и реже. Если витальная сеть похожа на ковёр, то здесь он протёрся до основы.
Не стал трогать — незачем. Я и так знал направление. Мы шли правильно.
Тарек посмотрел на меня и на мои руки, застывшие в пяти сантиметрах от воды.
— Не будешь… ну, это?
— Не буду. Здесь сеть тонкая. Не услышу ничего нового.
Парень помолчал. Я ждал вопроса, но его не последовало. Вместо этого Тарек сказал:
— Варган учил: ежели земля тебе что говорит, то слушай, даже ежели не понимаешь — потом поймёшь.
Он встал, закинул мешок на плечо, и двинулся дальше.
Шёл за ним и думал о том, что Варган, сам того не зная, сформулировал принцип работы с витальной сетью точнее, чем я сформулировал бы за час медитации.
…
Старый ясень я почувствовал раньше, чем увидел.
За двадцать шагов до поляны под ногами что-то изменилось, словно фоновый гул, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, стал громче.
Поляна открылась внезапно. Деревья расступились, и в центре стоял он.
Ствол в четыре обхвата. Кора тёмная, почти чёрная, покрытая бородами серо-зелёного лишайника. Нижние ветви толщиной с человеческий торс отходили горизонтально на шесть-семь метров, а потом загибались вверх, как руки, тянущиеся к свету. Крона не просто закрывала небо над поляной, она была небом. Сплошной зелёный купол, сквозь который не пробивался ни один луч.
Корни выходили из земли радиальными гребнями, как волны, застывшие в камне. Между ними — ложбинки, устланные мхом и палой листвой. Идеальные лежбища для зверя или для человека.
Тарек остановился на краю поляны. Снял мешок, снял лук. Прислонил к корню ближайшего дерева, потом подошёл к ясеню, положил правую ладонь на ствол и опустил голову.
Губы двигались, но слов я не слышал. Длилось это три-четыре секунды. Потом Тарек убрал руку и обернулся.
— Пустит.
— Кто пустит?
— Дерево. — Он сказал это так же, как сказал бы «Аскер разрешил» или «Варган одобрил». — Тут ночевать можно. Варган водил меня сюда дважды. Говорил: Старый Ясень добрый, ежели с почтением.
Я посмотрел на ствол. На кору, испещрённую трещинами, в которых жил собственный микрокосм: мох, лишайник, мелкие жучки, тонкие нити грибницы. На корни, уходящие в землю, как сваи моста, перекинутого через столетия.
— Сколько ему лет?
Тарек пожал плечами.
— Варган говорит, его дед помнил это дерево таким же. И дед деда. Старики считают, ему лет триста, может, поболе.
Три века. Корневая система такого гиганта уходит на десятки метров вглубь и на сотни в стороны.
Тарек деловито обошёл поляну. Проверил ложбинки между корнями — нет ли нор, змей, гнёзд. Собрал сухие ветки в кучку и нашёл место для костра: плоский камень в трёх метрах от ствола, прикрытый сверху горизонтальной ветвью.
— Без дыма, — сказал он. — Варган учил.
Он сложил тонкие сухие веточки шалашиком. Сверху куски коры — не бересту, а что-то плотное, волокнистое. Достал кремень и кусок железа. Две искры впустую, но третья поймала трут. Огонёк лизнул веточки, разгорелся.
Пламени почти не было. Ветки тлели красными углями, отдавая тепло, но ни языка огня, ни дыма. Я подсел ближе. Жар шёл мягкий, ровный.
— Как?
— Дерево сухое должно быть, — Тарек подложил ещё пару веток. — Совсем сухое. Ежели с влагой, то дымит. Варган такие ветки загодя в мешке носил, сушил у печи. Я тоже набрал, покуда шли.
Он показал дно своего мешка — связка тонких палочек, перемотанных жилой, сухих, как порох.
Я вытащил мазь. Маленький горшочек, запечатанный восковой пробкой.
— Руку давай.
Тарек протянул левую. На тыльной стороне, от запястья до костяшки указательного виднелась длинная ссадина, затянувшаяся корочкой. Края покраснели. Не инфекция, но на грани.
Я снял пробку. Мазь пахнула жиром и смолой, с лёгким оттенком угля. Чёрная, густая, тягучая. Нанёс тонким слоем на ссадину. Тарек сморщил нос, но руку не отдёрнул.
— Щиплет.
— Это смола — держит плёнку, не даёт грязи пролезть. Три дня не мочи, потом сама отвалится.
— Угу.
Тарек повертел рукой. Мазь уже подсыхала, стягивая кожу плотной эластичной коркой. Он согнул пальцы, разогнул. Корка не треснула.
— Добрая штука.
— Рецепт номер два, — я закрыл горшочек. — Наро основу придумал, а я доработал.
— Наро, — Тарек произнёс имя старого лекаря задумчиво. — Мамка говорила, он ворчун был, но руки золотые. Она к нему ходила, когда мне зуб дёргали. Говорит, он такую штуку дал выпить, что я полдня спал и ничего не помнил.
— Обезболивающее.
— Ну. Только потом от его отвара три дня живот крутило.
Я усмехнулся. Побочные эффекты. Наро варил по-старому, без фильтрации. Всё в один котёл, и пусть организм сам разбирается. Работало, но грубо.
Тарек проверил периметр ещё раз. Обошёл поляну, заглядывая за стволы, сканируя землю. Вернулся удовлетворённый.
— Тихо. Следов свежих нет. Оленьи за холмом я утром проверю. — Он сел у костра, вытянул ноги. — Спать будем по очереди. Я — первый караул, ты — второй. В полночь разбужу.
— Хорошо.
Тарек завернулся в тонкое одеяло, привалился к корню. Через минуту дыхание стало ровным. Не спал, лишь дремал, готовый вскочить от любого звука. Я видел, как его рука лежит на рукояти ножа — рефлекс. Охотничий сон.
Я остался один.
Угли тлели. Теплый свет лизал кору ясеня, и в его отблесках ствол казался живым — дышащим, медленно пульсирующим, как грудная клетка спящего великана.
Я встал и прошёл к дальнему корню, метрах в пяти от Тарека. Тот не шевельнулся.
Сел и положил ладони на кору.
Привычный ритуал. Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.
Контакт.
И разница ударила, как ток в мокрые руки.
У деревни мой ясень — тридцатилетний, тонкий, молодой. Поток через него шёл ручейком, ровным, но узким. Достаточным для практики, для медитации, для медленного прогресса.
Этот ясень был рекой.
Энергия хлынула в ладони с такой плотностью, что я непроизвольно вдавил пальцы в кору. Мышцы предплечий напряглись. Поток прошёл через руки, через плечи и они приняли его, пропустили. Расширенные каналы, за которые заплатил кровью из носа четыре дня назад, работали на полную, и впервые за всё время этого было мало. Поток давил. Каналы справлялись, но на пределе, как труба, через которую пустили объём на два размера больше расчётного.
Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за секунды, а не за минуту. Скорость оборотов такая, что я почувствовал его физически — жар под рёбрами, вибрация, от которой задрожали мышцы живота.
Стиснул зубы и удержал.
Выровнял дыхание. Замедлил поток усилием воли, как прикрывают вентиль, пока напор не снесёт трубу. Получилось не сразу. Пять секунд поток нёс меня, как течение пловца, и я болтался в нём, теряя контроль. На шестой секунде удалось поймать ритм дерева и синхронизировать свой с его.
Ясень дышал медленно. Один удар пульса в четыре-пять секунд.
  
Минута. Тело горело. Каналы работали с нагрузкой, к которой не привыкли, но справлялись. Водоворот стабилизировался.
Асимметрия. Правая рука.
Я сузил левый канал. Поток перераспределился вправо. Ладонь вспыхнула жаром. Вены набухли и цвет их был тёмным, бурым, густым. Это энергия, которая окрашивала кровь, делала её плотнее.