"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)
Шестнадцать процентов, а месяц назад было двенадцать. Четыре процента за месяц при том, что первые полтора месяца в этом теле были равны нолу. Кривая пошла вверх. Медленно, как рост побега из почки, но пошла.
Фокусированный поток — новая техника. Система зарегистрировала её, как врач регистрирует диагноз: название, описание, ограничения, предупреждение. Сухо, точно, без поздравлений.
Пятьдесят секунд — этого мало. Для того, чтобы «разбудить» клетки на границе рубца, нужно воздействовать дольше, мягче, регулярнее. Минуту, две, пять. Каждый день. Неделями. Месяцами. Как поливаешь росток в горшке — не ведром, а ложкой, по капле, терпеливо.
Я теперь садовник.
Горт вернулся, когда я разогревал кашу на углях.
— Варган спрашивает, правда ли ты завтра в лес идёшь?
— Правда.
— С Тареком?
— С ним.
Горт помолчал. Поставил на стол миску с остатками каши, которую принёс от Варгана.
— Варган сказал, чтоб ты ножом не махал, ежели чего. Говорит, от тебя с ножом толку, как от слепого с арбалетом.
— Передай Варгану, что я тронут его верой в мои способности.
— Чего передать?
— Скажи, что понял.
Горт кивнул и сел к столу, развернув свою кору с записями.
— Лекарь, а пиявок завтра кто доить будет? Они ж через два дня проголодаются.
— Ты. Знаешь как — мембрана, кровь, тёплая вода. Двадцать минут, не больше. Фильтрат в склянку, пиявок обратно в миску.
— А ну как они не присосутся?
— Присосутся. Ты видел, как я делаю. Повтори.
Горт почесал затылок.
— Ладно. А плесень?
— Не трогай. Стоит под мисками, зреет. Пять дней не касайся, даже не поднимай крышку.
— А ежели…
— Горт.
— Чего?
— Не трогай плесень.
— Понял.
Мы ели кашу молча. Жидкая, на воде, с крупой, которую Кирена выдала из общих запасов. Безвкусная, но горячая. После сегодняшнего сеанса тело требовало еды, и я доскрёб миску до дна.
Горт доел, вымыл посуду, расстелил свою постель у дальней стены. Перед сном повернулся.
— Лекарь.
— Ну.
— Ты там поосторожнее завтра в лесу-то.
— Буду.
— Тарек — он хороший. Он не бросит. Но ежели тварь какая полезет, ты за ним вставай и не высовывайся. Ладно?
— Ладно, Горт.
— И сухарей я наготовлю, с утра пораньше встану.
— Спасибо.
Горт натянул одеяло до подбородка и через минуту засопел.
Я лежал и смотрел в потолок. Завтра в лес. Южная тропа, полдня пути — дальше, чем ходил за всё время в этом мире. Копьё, которым я не умею пользоваться. Два дня. К закату второго — вернуться или не вернуться.
Глава 7
Туман висел между стволами рваными полосами, и всё, что находилось дальше двадцати шагов, казалось нарисованным углём на мокрой бумаге. Контуры деревьев расплывались. Звуки глохли, будто лес дышал через ткань.
Тарек шёл первым.
Смотрел ему в спину и пытался повторять шаг. Парень ставил ногу с носка перекатом, бесшумно. Я ставил с пятки, хрустел, цеплялся за корни и каждые пятьдесят метров ловил его короткий взгляд через плечо. Не раздражённый, нет — оценивающий, как охотник оценивает молодую собаку на первом выходе: сдюжит или нет.
Копьё оттягивало правую руку. Ясеневое древко, отполированное чужими ладонями до жёлтого блеска, костяной наконечник, примотанный жилой. Лёгкое, если верить Дрену. На деле — тяжёлое, неуклюжее, бьющее по лодыжке при каждом четвёртом шаге. Я перехватил его ниже, как показывал Дрен. Полегчало. На полминуты.
Южная тропа начиналась за вырубкой — полосой пней и кустарника, где жители брали мёртвую древесину на постройку. Здесь ещё пахло деревней: дымом, навозом, жилым теплом, но стоило перейти через неглубокую ложбину с почерневшей листвой, и воздух сменился — сырость, прель, грибная кислинка, тонкая, с привкусом глины.
Тарек остановился. Присел, тронул землю пальцами. Поднёс к носу.
— Прыгуны ходили, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут помёт, видишь? Под листом.
Я подошёл. Тёмные катышки, мелкие, сухие, присохли к корню.
— Давнишний — неделя, а то и поболе. Ушли.
Встал, двинулся дальше.
Мы шли молча. Тарек останавливался каждые десять-пятнадцать минут, и каждый раз повторялось одно и то же: присел, потрогал, понюхал. Иногда поднимал голову и смотрел на крону, прищурившись. Иногда прикладывал ладонь к стволу.
У одного дерева задержался дольше.
— Не подходи к этому, — он кивнул на молодой ясень, чей ствол был покрыт мокрыми чёрными пятнами. Кора отходила лоскутами, обнажая волокна. Лёгкий запах гнили — слабый, но узнаваемый.
— Больное?
— Помирает. Может, корни подгнили, может, ещё чего. Такие осыпаются без предупрежденья. Ветка упадёт, и не услышишь, покуда по башке не прилетит.
Он обошёл дерево по широкой дуге. Я обошёл ещё шире.
Для Тарека лес был палатой. Каждый ствол — пациент. Каждый след — запись в анамнезе. Он считывал информацию так же, как я считываю пульс: привычно, бегло, не задумываясь. Сухой помёт — значит, зверь ушёл давно. Мокрый — значит, рядом. Содранная кора на уровне плеча — скорее всего, метка территории. Тишина без птиц — жуткая опасность.
Разница между нами была в том, что я мог прочесть результаты анализа крови, а он мог прочесть лес. И сейчас, на его территории, я был студентом-первокурсником, которого привели в операционную посмотреть.
Первый час прошёл. Ноги гудели.
Икры горели. Левое бедро подёргивалось, пытаясь свести судорогой. Колени скрипели на подъёмах.
Я стиснул зубы и шёл. Тарек шагал впереди ровно, без усилия или одышки. Его тело заточено под это — часы движения по пересечённой местности, подъёмы через корни, спуски по склонам, покрытым мхом. Тело первого Круга, пусть и молодое. Четырнадцать лет, но мышцы сухие, жилистые, и дыхание не сбивается.
У меня же нулевой круг, шестнадцать процентов до Пробуждения Жил. Два месяца я варил зелья, скрёб черепки и медитировал у грядки. Руки стали ловкими, голова работала, а ноги остались ногами мальчишки, который до моего появления вообще едва двигался.
Я споткнулся о корень. Не упал — удержался копьём, но колено протестующе хрустнуло.
Тарек обернулся. Посмотрел на меня, на копьё, которым я подпирался, как тростью.
— Далёко ещё? — спросил у него.
— До Ручья? С полчаса, ежели напрямки, через ложбину. По тропе около часа.
— Через ложбину.
Тарек помолчал. Оценил мою походку, мокрую рубаху, руки, вцепившиеся в древко.
— Ладно.
Он свернул вправо, и тропа нырнула в ложбину с мягким грунтом. Идти стало легче — корней меньше, земля пружинит.
Минут через десять мальчишка заговорил — тихо, не поворачивая головы, будто сам с собой.
— Лекарь, а ты правда видишь, когда вода больная?
Я не сразу ответил — подбирал слова. Объяснить четырнадцатилетнему охотнику принцип витального резонанса? Бессмысленно. Да и не нужно.
— Чувствую. Не глазами.
Тарек кивнул. Шёл дальше.
— Отец тоже чует, — сказал он через минуту. — Только он зверя чует — запах, тропу, лёжку. Говорит, лес сам подсказывает, ежели слушать. Может, у тебя то же самое, только ты воду слушаешь, а не зверя.
Я подумал над этим. В его картине мира не было противоречия — охотник чувствует добычу, лекарь чувствует болезнь. Каждый слышит то, что ему нужно. Простая логика, которая не требовала объяснений про каналы, витальные сети и малые круги.
— Может, так и есть, — сказал я.
Он больше не спрашивал.
Мы прошли ещё двадцать минут. Ложбина постепенно поднималась, и сквозь кроны начал сочиться свет — не яркий, а рассеянный, молочный, но после полумрака тропы даже этот серый свет казался облегчением.
Впереди зашумела вода.
…
Сломанный Ручей я увидел раньше, чем дошёл до него — каменный уступ, расколотый надвое то ли молнией, то ли корнями, разорвавшими породу за столетия. Вода падала с полуметровой высоты и разбивалась на три рукава, расходящихся веером. Самый левый, тонкий, терялся в мшистых камнях. Средний огибал валун и уходил на юг. Правый, самый широкий, тёк на юго-восток, в ту сторону, куда я старался не думать.