"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Чёрная плёнка мази блестела в утреннем свете. Под ней открылись плотные, ровные края раны, стянутые жилкой. Ни красноты, ни припухлости. Кожа вокруг швов бледная, чуть желтоватая от старого синяка, но живая, тёплая. Я наклонился ближе, втянул воздух — кислого запаха нет, сладковатого, гнилостного тоже. Пахнет мазью, угольной горечью, чистым потом.
Мышца срасталась. Под мазью, за плёнкой из жира и угля, волокна ткани делали то, что должны.
  
Я опустил ладонь на пол.
Привычный жест, но сейчас делал его осознанно — не рефлекс, а намерение. Дерево пола прохладное, между досками — щель, через которую пальцы касались утрамбованной земли. Этого хватило.
Покалывание поднялось по запястью.
Я выдохнул. Вдох. Выдох. Вдох.
На четвёртом выдохе мир мигнул.
Нога Варгана вспыхнула изнутри. Красноватое свечение, пульсирующее в ритме его сердца, побежало по бедренной артерии — ровное, яркое, как нить, натянутая от паха к колену. Мелкие сосуды ветвились от неё, тонкие, подрагивающие. В области раны тёмные провалы, тусклые участки, куда кровь пробиралась с трудом, как вода сквозь забитый дренаж. Ишемия заживающей ткани. Нормально. Рубцу нужно время, чтобы прорасти новыми капиллярами.
Артерия горела чисто — ни аневризмы, ни тромба. Кровоснабжение дистальных отделов тоже в порядке.
Три секунды.
Свечение погасло. Мир вернулся к обычным краскам.
— Чисто, — сказал я, убирая руку от пола. — Мазь работает. Менять повязку буду через два дня, не раньше. Тело само разберётся.
Варган смотрел на меня из-под полуприкрытых век. Взгляд цепкий, охотничий, который замечает движение раньше, чем мозг успевает его обработать.
— Ты руку к полу приложил и подержал. Потом мне ногу оглядел и сказал «чисто». Как узнал-то? Не нюхал, не трогал, даже повязку до конца не снял.
— По цвету ткани вокруг шва, и по тому, как кожа натягивается. Если бы гноилось, то края были бы красные, припухшие, и ты бы сам мне сказал, потому что дёргало бы не переставая.
— Не дёргает. Ноет, но по-другому.
— Значит, срастается.
Варган помолчал, потом поправил под собой скомканное одеяло и заговорил иначе — тем ровным, деловым тоном, который я слышал от него в лесу перед вылазкой.
— Лекарь. Пока я тут бревном лежу, мне одно не даёт покоя — второй зверёныш. Мать мы положили, и это добро, но мелкий никуда не делся. Он не уйдёт, пока голоден, а жрать ему скоро станет нечего, раз мать не охотится.
— Думаешь, полезет к деревне?
— Не знаю. Взрослая бы полезла наверняка. Мелкий может испугаться, может уйти на юг, к оврагу. А может озвереть с голоду и кинуться на первого, кто за ворота выйдет. Потому слушай, — он чуть приподнялся на локте и зашипел от боли, но не лёг обратно. — Восточная тропа идёт к ручью, что за ельником. Ты его знаешь — Горт оттуда воду таскает. От ворот прямо, мимо ямы, потом правее, вдоль поваленного ствола. Ручей будет через двести шагов. Там хорошая вода, чистая, и дно каменистое. Если зверь ходит к водопою, то следы будут на глине ниже по течению, где берег мягкий. Увидишь трёхпалый след, свежий, с влагой внутри — значит, он тут, и мы закрываем ворота наглухо. Увидишь старые, засохшие — может, ушёл.
Он поднял глаза.
— Завтра сходи и посмотри. Тарека бери — он следы читает не хуже меня, только медленнее. И не геройствуй.
Охотник откинулся на подушку, и я увидел, как его пальцы разжались, ослабили хватку на одеяле. Он передал не просто маршрут, а решение, которое не мог принять сам, лёжа на этой кровати.
— Повязку не мочи, — сказал я, вставая. — Если зачешется — терпи. Расчешешь и швы порвёшь, и тогда я тебя ещё раз шить буду, а жилки у меня осталось на две нитки.
— Иди уже, — буркнул Варган. — И Горту скажи, чтоб похлёбку принёс жидкую. От его каши у меня зубы скрипят.
…
Утро следующего дня выдалось тихим.
Кристаллы разгорались медленно, будто нехотя, и свет сочился сквозь кроны густым, молочным, без теней. Воздух пах сыростью и хвоей. Я стоял у восточных ворот и ждал Тарека.
Он пришёл из-за угла амбара с копьём на плече. За последнюю неделю мальчишка вытянулся, или мне так казалось. Скулы заострились, и манера двигаться изменилась. Раньше Тарек ходил вразвалку, поглядывая по сторонам, как щенок, которому всё интересно. Теперь шёл ровно, прямо, и копьё лежало на плече не как палка, которую удобно нести, а как часть тела, о которой не думаешь, пока не понадобится.
Горт выдвинул засов. Створка отошла, и лес ударил в лицо — не запахом, а звуком. Деревня всегда шумела: стук, голоса, скрип дерева, куриное кудахтанье. За воротами же стояла мёртвая тишина — плотная, слоистая, из которой иногда выныривал одинокий щелчок ветки или шорох листвы, и тут же нырял обратно.
Тропа вела на восток. Утоптанная, знакомая, по ней ходили за водой, за хворостом, по ней Варган водил охотников к дальним ловушкам. Сейчас она выглядела иначе. За неделю осадного положения никто сюда не совался, и трава по краям начала затягивать колею.
Яму мы обошли стороной.
Тушу Трёхпалой так и не убрали. Вытащить двести с лишним килограммов дохлой твари из ямы-ловушки было некому и нечем, и она лежала внизу, на поломанных кольях, раздуваясь и источая такой запах, что глаза начинали слезиться за десять шагов. Я натянул тряпку на нос и рот. Тарек просто перестал дышать, прошёл мимо в четыре длинных шага и выдохнул уже за деревьями.
Но я заметил следы на краю ямы, в мягком грунте, присыпанном палой листвой. Три пальца, растопыренные широко, с глубокими отпечатками когтей. Размер вдвое меньше материнских.
Я присел. Края отпечатка подсохли, но не до конца. Грунт внутри чуть темнее окружающего.
— Вчерашние, — сказал Тарек, не оборачиваясь. Он стоял у ствола, привалившись плечом, и смотрел на следы с тем выражением, которое бывает у людей, когда они читают знакомый почерк. — Приходил ночью, один. Кружил вокруг ямы — вон, видишь, притоптано? Подходил к краю, стоял. Может, вынюхивал, может, слушал.
— Потом?
— Ушёл. Туда, — Тарек мотнул головой на восток. — Прямо, не петляя. Кто петляет, тот охотится. Кто идёт прямо, тот уходит или идёт куда-то, где точно знает, что найдёт.
— К водопою?
— Может. Или дальше, к оврагу. Батя говорит, там раньше логово было, когда ещё взрослая жила. Мелкий мог вернуться.
— Свежих следов нет? Обратных?
Тарек прошёлся взглядом по земле вокруг ямы — медленно, по дуге, как учил Варган. Потом покачал головой.
— Нету. Ушёл и не вернулся. Пока.
Мы двинулись дальше. Тропа нырнула за поваленный ствол — старый, трухлявый, обросший мхом, и через минуту я услышал воду — тонкое, еле слышное журчание, как если бы кто-то очень медленно переливал воду из кружки в кружку.
Ручей оказался узким, в три шага, с каменистым дном, покрытым бурой слизью. Вода чистая, прозрачная до дна, с лёгким зеленоватым оттенком в глубоких местах. Берега глинистые, рыжие, и на левом россыпь следов: птичьи трёхпалые, мелкие, похожие на куриные, четырёхпалые, покрупнее, с перепонками. Мелкие зверьки. Водопой.
Трёхпалых следов не было. Я проверил ниже по течению, где берег размягчался, и глина становилась почти жидкой.
— Чисто, — сказал Тарек. Он стоял на камне посреди ручья, опираясь на копьё, и смотрел вниз по течению. — Зверьё мелкое ходит, не боится. Если бы мелкий тут бродил, они бы разбежались, и следов бы свежих не было.
Логично. Мелкая дичь — некий индикатор. Если пьют спокойно, значит, хищника поблизости нет.
Я опустился на корточки у кромки воды и наполнил обе фляги. Холодная, чистая, без привкуса. Закрутил крышки, убрал в сумку.
  
Потом посмотрел на берег. Прибрежное дерево стояло в трёх шагах — невысокое, с густой корневой системой, которая выпирала из глины, как пальцы, вцепившиеся в землю. Между корнями влажный грунт — тёмный, плотный, пахнущий прелой листвой и чем-то грибным.
Я прижал ладони к земле.
Покалывание пришло мгновенно.
В доме, на грядке, оно всегда начиналось с лёгкой щекотки в кончиках пальцев и медленно поднималось вверх. Здесь же ударило разом, от ногтей до локтей, будто руки погрузились не в грунт, а в воду, наэлектризованную грозовым разрядом. Густо, плотно, живо. Земля у ручья была насыщена жизнью, и это ощущалось физически — давление, пульсация, движение чего-то медленного и огромного глубоко под поверхностью.