"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

И зачастую болтало. За страх свой было стыдно, но то был приятный, щекочущий страх. От коего жить хотелось! Жить долго и в постоянных плаваниях.
Демид перехватывал Петровы взгляды и с улыбкой успокаивал:
— Не серчай на них, государь. Истые черти, конечно, но людишки все хорошие. За все года Ивашка в Пасти цельное племя таких собрал: несколько немцев, что с Москвы пришли, поморов да самое лихое казацтво. Гиляки, а особливо куру — те море хорошо ведают и любят — из энтих тоже морячки знатные выходят. Всё у Злого Деда уж было: и мастера нужные, и потоки ремесленные — чтоб споро любое потребство сотворить. Да чо уж… И флейт этот тоже в Пасти можно было сладить… Так даже проще вышло бы. Но та пристань уже лучше не станет. Ни лучше, ни ширше. Мало в тоем месте Богом заложено. Первостепенно нужно тут, в Хаде, морское дело продвигать. Она и для плаваний удобнее: до южных стран ближе… Удивительно, но и до северных тоже! Мы ж на север ходим как: поначалу вдоль Крпто на юг, а опосля по Курульским островкам на север.
  
— Ты прав, Большак, — утирая брызги с лица, согласился Пётр. Он не видал Драконовой Пасти, но она уже нравилась ему меньше, нежели Ходя. Да всё в этом мире подлунном нравилось ему меньше!
Коч вернулся в горловину залива — словно, с улицы в хату зашёл и дверь притворил. Враз стало суше, теплее и спокойнее. Царевич даже попытался прогуляться по палубному настилу… и вдруг поймал себя на мысли, что пытается сунуть пальцы за кушак. Как те «черти».
Вечером, в селище, их встретили хлебосольным столом, особенно богатым морскими дарами. Какую только гадость не предлагали отведать, уверяя, что это просто чудесная еда… Но после полуголодного перехода, Пётр даже осклизских подводных червей ел и причмокивал. А вот хмельным особо не увлекался.
Не сегодня.
Едва все вокруг явно насытились, он тут же велел прибрать стол и велел Демиду:
— Неси чертёж.
Тот понятливо улыбнулся (странно было так часто видеть улыбающегося Большака), сбегал куда-то за дверь и вскоре вернулся с двумя чертежами. На одном листе — сам залив Хадя, его окрестности, а на втором — сильно поболее — Русь Чёрная. Не вся, правда: на закат только до Темноводного, да и сунгарийские земли почти не влезли.
Расставили свечи, запалили лучины… и сначала Пётр битый час разбирался в том, как в Темноводье земельные чертежи делают. Много было непривычного, неудобного, но вскорости царевич уже понимал: какие черты для рек, какие — для берега морского, яко горы отмечают, а яко — города и селища.
Извивы Чёрной реки он быстро узнал, всё ж таки ещё на Москве готовиться начал.
— А где Анюй?
— Он слишком мал, Пётр Алексеич, его на чертеже не отметили. Речка сия примерно вот тут протекает, — и Демид отметил ногтем невидимую полоску от Амура до восточных гор.
Севастократор с вызовом вглядывался в эти треклятые горы.
— Дорогу проложим, — как уже решённое дело объявил он. — Наймём людишек, я золотом рассчитаюсь. Вы ведь собирались флейт не раньше, чем в следующем годе достроить?
— Не позже, — смутясь, уточнил Большак. — Но вечно всё не ладилось…
— Ну, вот! Тогда по-настоящему нам дорога-то раньше и не нужна. Почти год у нас — построим! На Анюе учредим лодочную службу: чтобы всегда могли людей и товары вверх-вниз возить. Но, со временем и там дорогу проведём. А здесь надо город делать! Город и порт! С пристанью, со складами великими, с верфью. Я сюда переведу кой кого из людей моих. Они и море знают, и строительное дело.
Пётр уже исходил весь берег, с коча видел прочие уголки залива и уже буквально видел, как будут здесь проложены улицы, где встанут причалы, а где — крепостцы с пушками для оберегания покоя. Он пытался всё это показать Демиду на чертеже, да только трудно перенесть виденное глазами на плоский кожаный лист. Хоть, и разрисованный.
— Эк ты всё уже удумал, государь! Зришь незримое, — изумлялся Большак. — Может, уже и прозванье тому городу есть?
— Петроград! — как на духу выпалил царевич, но спохватился, приметив лукавые искорки в Дёмкиных глазах. — В честь хранителя моего небесного апостола Петра.
И всё ж таки смутил его Дурновский. Дабы отвлечься, севастократор снова ринулся изучать чертёж.
— Надобен городок и на другом конце дороги, у Амура, — высказал он другую свою думу. — Но устье Анюя я видал — там сплошное болото разливанное. На болотищах достойного людского жилища не возведёшь…
— Ну, при должном усердии…
— А потребно ли оно, такое усердие? — нахмурился царевич. — Нет. Город можно и в стороне поставить. Повыше по Амуру. О! Хоть бы на том утёсе, что ты мне показывал! Место хорошее. Совсем недалече Хехцирская ярмарка. И к рекам золотоносным поближе. Кажи-ка, где то место на чертеже?
Деми упёр палец в изгиб Черной реки рядом с устьем Уссури.
— Да, хорошее место. И за Сунгари присматривать можно — всё близко. Вот сюда я всех своих и переведу. Ну, окромя тех, кто Петроград заселит.
— А ентот как назовёшь?
Нет, Демид улыбок ноне наделал за всю недавнюю жизнь!
— Не думал ещё… Сказывали мне, земли эти первым Хабаров поял? Может, по его имени?
— То-то что «поял»… — пробурчал Большак. — Прости, государь, но недобрую память Ярко о себе на Черной реке оставил.
— Ну… Ну, тогда, может, Дурнов? Дурнов-городок. А! Как мыслишь?
Большак застыл.
— Больно… — наконец, сказал он севшим голосом и прокашлялся. — Больно звучит… несерьёзно.
— Не имя красит человека, а человек имя, — усмехнулся Пётр. — А тут, на Черной реке этому имени цены нет.
…Он пробыл у Хади еще седмицу. Каждый день требовал возить его на коче, основательно изучил весь залив. А вечерами они с Большаком сидели за чайником никаньского чая и до хрипоты спорили, как обустроить эту землю. Мечты были сказочные, но требовалось сначала уладить старые дела.
С тяжёлым сердцем тронулся царевич в обратный путь: не хотелось покидать море… и в горы идти ужас как не хотелось. В устье Анюя они с Демидом расстались. Тот тронулся в Болончан, так как не успевал уже совершить свои проверочные объезды. Странная задумка, но в чём-то она севастократору показалась интересной.
«Самому, конечно, ездить — это перебор… Но вот засылать доверенных проверяющих».
В погорелом Преображенске его совершенно взяла тоска. Городок умер и даже не пытался возродиться. Нарышкины и прочие из бояр старательно собирали всё, что имело хоть какую-то цену. И совали по корзинам, мешкам, сумам, ящикам…
«Мы и в правду, погорельцы» — вздохнул Пётр.
Опосля ещё раз вздохнул. И засучил рукава.
В первый же день людей принялись делить на ватажки. В одну собрал Тиммермана, Брандта, Зотова, боярина Долгорукова, десяток мастеровых и три десятка преображенцев — и отправил их в Хадю. Помогать строить флейт и намечать дорогу через горы. Тиммерману также выдал срисовки своих намёток по Петрограду — пусть на месте думает.
Льва Нарышкина с половиной бутырцев, всеми мастеровыми и уцелевшими холопами — на приметный утёс на Амуре — строить Дурнов-городок. Чтобы к холодам уже все его люди могли бы заселиться хоть в более-менее теплые избы. И чтобы терем уже стоял да укреплённый — золото по осени уже туда придётся свозить.
На пепелище с ним оставались Гордон с тремя неполными ротами, человек сорок преображенцев, да двое дядьёв: Иван и Мартемьян. Старший старательно выгребал из погибшего города хоть что-то ценное, а молодший… По чести, Мартемьян царевичу надоел хуже горькой редьки, и вечерами он размышлял: куда бы услать бесполезного родственничка? На Москве того точно не ждут…
До сентября с верховий Сунгари прибыли корабли. Император Канси благожелательно отнёсся к пожеланиям черноруссов… ежели те поклянуться не помогать в войне империи Юань. Пётр вышел и от чистого сердца поклялся — изустно и письменно — что ни за что не станет помогать хану Бурни, императору Юани.
  
«А там посмотрим… У степняков эти империи, как пузыри на воде в дождь…».
Настало время уходить. Иван Нарышкин умолил царевича дотянуть до сбора урожая. Даже уговорил Гордона разрешить бутырцам сменить пищали на серпы и косы.