Романтические приключения Джона Кемпа

При виде открытых ворот они остановились в изумлении. Карета епископа загораживала вход, но два или три смельчака обогнули ее и вошли во двор. Толпа орала, чтоб им выдали "инглеса", но привычный страх перед таинственным замком удерживал их, пока несколько смельчаков, подбадривая друг друга, не двинулись дальше — под арку.
— Arria! Назад! — крикнул на них единственный черный страж, оставшийся у ворот.
— Не пойдем без инглеса! — крикнули они и внезапно вырвали у часового его мушкет.
Он бросился в дом с криком:
— Лугареньос восстали!
Отец Антонио вскочил, Серафина бросила мне отчаянный взгляд. Вдруг шум усилился, О’Брайен крикнул:
— Отчего ворота не запирают?
Но было поздно: вся толпа хлынула во двор и остановилась. Очевидно, вид этого patio [28], окруженного мраморной колоннадой дворца, ошеломил их — и, казалось, они сейчас повернут обратно. Но вдруг они заметили меня на верхней террасе.
— Инглес! — прокатилось по рядам.
В это время вооруженный отряд негров расположился на лестнице. Отец Антонио перегнулся через перила.
— Безбожники! — закричал он. — Уйдите — в этом доме смерть!
— Выдайте нам инглеса! — зарычала толпа.
— Хуан! — крикнула Серафина из комнаты. Я обернулся. Она стояла в дверях комнаты — и дон Бальтасар опирался на ее руку. О’Брайен шел следом. Он был бледен, как стена. Дон Бальтасар, как будто ничего не слышавший раньше, вдруг оставил свою дочь и вышел на галерею. Отец Антонио бросился к О’Брайену и схватил его за плечо.
— Неужели у вас нет сердца, нет совести? — сказал он. — Во имя всего, что вам дорого — остановите это святотатственное нашествие!
О’Брайен стряхнул его руку с плеча — и взглянул на Серафину. Он не мог говорить от волнения: ревность, ярость по отношению ко мне душили его. Послышался старческий голос дона Бальтасара:
— Что нужно этим людям?
— Они требуют выдачи нашего гостя, — громко сказала Серафина и, презрительно взглянув на О’Брайена, добавила: — Они это делают, чтобы угодить вам.
— Бог видит, что я тут ни при чем.
Он действительно, очевидно, был непричастен к этому бунту и наверно вмешался бы, если бы жажда мести, отчаяние от потери Серафины, ревность не парализовали его волю.
Дон Бальтасар подозвал меня кивком головы.
— Не подходите к нему, — забормотал О’Брайен, — я… я…
Но я отстранил его. Дон Бальтасар оперся на мою руку.
— Около меня вы в полной безопасности, — сказал он. Мы подошли к балюстраде.
— Сейчас я призову их к порядку, этих несчастных безумцев, — проговорил он. — Мой голос образумит их.
Мы ясно видели бородатые искаженные лица лугареньос. Но и они нас видели достаточно ясно: яркий свет факелов освещал наши лица.
— Около меня вы в безопасности, — повторил дон Бальтасар.
Вдруг я увидел, как один из лугареньос отделился от толпы и начал красться к воротам. У него через плечо висел мушкет, отнятый у часового. Я узнал его. Это был пират со сломанным носом, попробовавший моего кулака.
Дон Бальтасар протянул руку — и толпа попятилась назад. Я не понимал, отчего он не велит неграм разогнать этот сброд выстрелами.
— Смотрите на инглеса, — послышался ропот, и все закричали наперебой: — Эсселенсия, выдай нам инглеса!
Дон Бальтасар внезапно помолодел лет на десять. Он выпрямился во весь рост.
— Безумцы, — начал он без всякого гнева.
— Он сейчас выстрелит! — заорал где-то в галерее голос Кастро.
Я увидел красный огонь под воротами. Пират со сломанным носом выстрелил в меня. Звук выстрела затерялся под сводами ворот. Рука дона Бальтасара как будто двинула меня в сторону. Потом я почувствовал тяжесть его тела у меня на плече, и не мог понять, что случилось, пока он тихо не проговорил:
— Молитесь за меня, господа! — И отец Антонио принял его в свои руки.
Секунду после выстрела внизу стояла мертвая тишина. Вдруг толпа взвыла, как один человек, и Серафина пронзительно крикнула:
— Отец!
Священник, опустившись на одно колено, поддерживал серебряную голову старика. На тонкие черты лица уже легло спокойствие смерти. Дон Бальтасар спас мне жизнь. Его дочь бросилась на труп. О’Брайен, прижав руки к вискам, стоял неподвижно.
 
Епископ выполз откуда-то, как черепаха, и дрожащим голосом произнес отпущение грехов. И после этого вдруг поднялся невообразимый шум. Негры дали залп по толпе, и лугареньос, потрясенные неожиданной катастрофой, врассыпную бросились бежать. Служанки тихо визжали, бегая по галерее, растрепанные, обезумевшие. О’Брайен проскочил мимо меня, бормоча что-то, как сумасшедший. Я не помню, кто сунул мне в руки мушкет, как я очутился среди визжащих, орущих, ревущих людей и успел еще двумя здоровенными ударами приклада кого-то уложить на месте. С диким воем толпа бросилась к воротам, и через несколько минут двор был пуст. Шапки, лоскуты разодранных плащей, ножи валялись на камнях. Три человека лежали без движения, и тусклый свет фонарей освещал их бледные лица.
Я очутился среди визжащих, орущих, ревущих людей… Внезапно я вспомнил с содроганием о Серафине, прильнувшей к трупу своего отца. Отчаяние охватило меня: как она меня ненавидит теперь! Я готов был ринуться вслед за толпой, отдаться ей на растерзание. Но я поднял глаза и увидел О’Брайена.
Он стоял прислонившись к стене, как будто охваченный смертельным недугом. Никто не видел нас. Он поднял на меня глаза — быстро сунул обе руки в карманы. "Пистолет!" — подумал я, бросился вперед и, схватив его за руки, изо всей силы прижал к стене. Молча он стал вырываться. Завязалась беззвучная борьба. Он оказался гораздо сильнее, чем я думал, но я-то наверняка был ему под пару. Я боялся выпустить его руки, хотя желание схватить его за горло душило меня. Он яростно отбивался, пытаясь вынуть руку из кармана, не спуская с меня глаз. Внезапно я услышал свистящий звук. Я поднял глаза и увидел, что Томас Кастро крадется по двору и за спиной О’Брайена делает мне странные звуки здоровой рукой, а клинок его обрубленной руки зловеще нацелен в спину О’Брайена.
Я очутился среди визжащих, орущих, ревущих людей…
Как я мог держать человека, чтобы его в моих руках убили из-за угла, в спину ножом? Кастро прыгнул вперед. Его плащ развевался черными крыльями. Еще шаг, — но я, собрав все свои силы, круто повернул О’Брайена и толкнул вперед, не выпуская его из рук. Он очутился спиной к воротам. Я чувствовал, что силы оставили его.
Кастро быстро прыгнул в тень стены. Думаю, что О’Брайен едва ли заметил, что произошло. Я оказался много сильнее. Он забился у меня в руках, только глаза его дико сверкали, он скрипел зубами, как будто я толкал его к пропасти. Я затряс его так, что голова у него заболталась.
— Ведьмино отродье! — прошипел он.
— Вон отсюда! — крикнул я.
Я не мог найти никаких героических, никаких романтических слов, чтобы выразить мое решение избавиться от него. Все, что я мог сделать, — это выгнать его вон. Замок Риэго был всем моим миром — в нем было все мое горе, мое отчаяние, моя огромная любовь. В моем мире этому человеку нет места! И сильным толчком я швырнул его за ворота так, что он покатился под колеса епископской кареты. С грохотом и дребезжанием ворота захлопнулись.
  
Глава VI
 
Страшно мне даже мысленно переживать снова те три дня, когда отец Антонио, старый мажордом Цезарь и я встречались во дворе, на галереях, в пустых комнатах, и с тяжелым сердцем, с отчаянием в глазах как будто спрашивали друг друга: "Что же теперь делать?"
Конечно, против лугареньос были приняты всяческие меры предосторожности. Они осаждали замок издали. Они расположились лагерем в конце улицы и бродили меж старых построек, страшные и оборванные, в остроконечных шляпах и плащах. Их женщины все время носили им еду из деревни; и на берегу расположились группы их, а одна из шхун стояла на якоре против самых ворот замка. Но они не предпринимали никаких активных шагов против нас. Они бродили кругом и подстерегали момент, подходящий для выполнения плана, очевидно данного им кем-то. Они караулили меня. Но когда они нечаянно подожгли крышу одной из построек, находившихся неподалеку от замка, они прислали депутацию из трех человек с извинениями. Депутаты пришли невооруженные и просто выли перед отцом Антонио: "Не заступится ли его преподобие за них перед благородной сеньоритой?.."