София возвращалась домой
Наринэ Юриковна Абгарян
София возвращалась домой
© Наринэ Абгарян, текст, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *Часть 1
Его руки
Берд, 1916
Боль была нестерпимой. София попробовала вырваться, но рука тетушки Азнив вцепилась в ее косу так, будто слилась с ней намертво. Бросив тщетные попытки высвободиться, девушка изогнулась и схватилась за основание косы, чтобы хотя бы немного ослабить натяжение. Изрыгая проклятия и не выпуская намотанные на руку волосы племянницы, Азнив волокла ее в дальнюю темную комнату. Паркетный пол буквально накануне натерли до блеска воском, и худенькая София скользила по нему, словно перышко. Чтобы не закричать от боли, она, сцепив зубы и зажмурившись, отсчитывала в уме комнаты: прихожая, гостиная, большая родительская спальня, которую теперь занимала тетушка, вторая спальня, поменьше, куда переселился овдовевший отец, спальни братьев, спальня самой Софии и крохотная, в любое время суток утопающая во мраке комната нянечки, вырастившей детей семьи Маркарян и в благодарность нашедшей в их доме пожизненный приют. С недавних пор воцарившаяся в доме хозяйкой тетушка называла всеми любимую нянечку нахлебницей, запретила ей садиться за общий стол и урезала ее рацион до совсем уж жалких крох. София часто приносила нянечке спрятанную в рукаве кофты еду: ломоть подсоленного хлеба или холодную отварную картофелину, а если повезет и тетушки не окажется рядом, то и горсть отколотой от пудовой сахарной головы желтоватой щепки. Нянечка всю жизнь была большой сладкоежкой и несказанно страдала от отсутствия сахара, вот София и старалась ее порадовать, рискуя попасться на глаза скуповатой тетушки. Азнив не доверяла никому, строго следила за расходом запасов и часто заглядывала на кухню, чтобы проконтролировать стряпуху Гуле, немолодую и бессловесную езидскую [1] женщину, на плечи которой, кроме готовки, теперь легли и стирка с уборкой. Две другие помощницы по хозяйству были выставлены за порог без каких-либо объяснений, а поиск новых все никак не начинался.
За комнатой нянечки, через крохотный и стылый проход, находился просторный чулан, обставленный доверху, до самого потолка, стеллажами со всяким добром: кадками с крупами и сушеными фруктами, кувшинами с медом, топленым маслом и кавурмой [2]. Здесь же стоял и большой, в половину комнаты, тяжеленный дубовый ларь, туго набитый мешками с пшеничной, ржаной и кукурузной мукой, и кованый сундук с солью, купленной впрок за серебряный целковый по очень выгодной цене. Соли было много, почти два с половиной пуда, и ее перемешали с зернами «сарацинского пшена» – риса, чтобы те вытягивали влагу, которой, впрочем, в чулане отроду не водилось. Именно туда и волокла Азнив Софию, намотав на кулак ее косу. Вторая коса вилась по полу, собирая невидимые пылинки, шелковый бант, перетянувший ее конец, почти развязался и норовил вот-вот соскочить и затеряться в анфиладе комнат.
В доме никого, кроме пугливой Гуле и нянечки, не было. Отец решил лично сопроводить заказанный на его мебельной фабрике гостиный гарнитур в Александрополь [3] – клиент, уездный начальник, будучи важным чиновником, обладал обширными связями во всех крупных городах Кавказской губернии, и личное с ним знакомство сулило новые большие заказы. Старший же брат Софии, Геворг, как раз сейчас следовал в Тифлис, откуда намеревался забрать на пасхальные каникулы двух младших братьев, учеников Нерсеянской армянской семинарии. Мальчикам-погодкам едва перевалило за десять, и самостоятельно преодолеть долгую, почти в три дня, дорогу они бы не смогли. Выручить Софию было некому: ни Гуле, ни безвылазно сидевшая в своей комнате нянечка не посмели бы перечить скандальной сестре хозяина дома.
На пороге чулана Азнив замешкалась – чтобы отпереть дверь, нужно было выпустить косу Софии, а это лишило бы возможности ее удерживать. Недолго думая, она отпустила намотанную на руку косу, но лишь затем, чтобы наступить на нее покрепче, и потянулась к своему поясу, на котором носила связку ключей от всех помещений и шкафов дома. Связка была большой и тяжелой и непрестанно позвякивала при ходьбе. Заслышав ее тусклый звяк, София корчила смешную гримасу и шепотом обзывала тетушку Кентервильским привидением. И хихикала, довольная тем, что имеет смелость хотя бы про себя ее обозвать. Четырехтомник Оскара Уайльда, подарок мамы ко дню рождения, она хранила в своей комнате и никого к нему не подпускала. Эти тома в темно-красном переплете с золотым тиснением были самым большим ее богатством. Перечитанную множество раз и выученную почти наизусть сказку «Кэнтервилльское привидѣнiе» они с мамой переписали по ролям и намеревались поставить к Рождеству, закрепив за каждым членом семьи определенную роль. Самым сложным было убедить отца, на дух не переносившего «всякое кривлянье», но София и к нему нашла подход. Они с мамой даже собирались сшить себе платья для спектакля, одинакового кроя, но разного цвета. Мама выбрала бархатную ткань богатого винного оттенка, София же – тафту, нежно-голубую, в серебристый перелив. Но к портнихе они так и не выбрались и домашний спектакль не поставили. И все в их жизни пошло наперекосяк, потому что не стало мамы…
Ключ, противно лязгнув, повернулся в замке, тетушка Азнив навалилась на тяжелую дверь плечом, чтобы отворить ее. Туфля, придавившая косу Софии, соскользнула, и этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы девушка, изогнувшись, высвободилась и, оттолкнувшись от пола, вскочила на ноги. Времени, чтобы добежать до спасительной входной двери, хватало: скаредная до невозможного тетушка ни за что бы не оставила отпертым чулан и обязательно закрыла бы его на замок, перед тем как броситься за ней.
– Не смей убегать, негодная девчонка! Я все твоему отцу расскажу! Уж он-то выбьет дурь из твоей головы! – раздавались за спиной разъяренные крики.
София летела сквозь комнаты, задевая мебель развевающимся подолом длинной юбки. Под горлом бешено колотилось сердце, мотались на спине бережно расчесанные и заплетенные старенькой нянечкой длинные косы. Это был неукоснительно соблюдаемый с самого детства ритуал – сначала нянечка будила ее, потом строго следила, чтобы София тщательно умылась и непременно протерла лицо и шею ледяной водой – для здоровья и упругости кожи. Потом она усаживала ее у окна, распускала рыхло сплетенные на сон косы, расчесывала и заново сплетала, теперь уже туго, на целый день. София сидела, опершись локтями на подоконник, и сыпала вопросами. Из приоткрытой форточки тянуло влажно-яблочным ароматом утра, осторожно, будто боясь обжечь, ложился на пол солнечный луч, перекрикивали друг друга петухи, отчего-то трещал козодой – неприметная ночная птица.
– Бессонницей страдает, бедолага, – заслышав его голос, горестно качала головой нянечка.
София фыркала – какая может быть бессонница у птиц?
– Почему нет? – пожимала плечами нянечка. – Всякой божьей твари положен сон, а стало быть, и бессонница.
– И рыбам?
– И рыбам.
Судя по неуверенному голосу нянечки, по поводу рыб были некоторые сомнения, и она, будто бы убеждая в первую очередь себя, несколько раз повторила – и рыбам, и рыбам. София представляла, как на глубоком дне реки, сбившись в круг, страдают от бессонницы длинноусые толстолобые сомы, – и заливалась звонким смехом.
С годами менялись темы разговоров, формы ботиночек и фасоны платьев, и лишь ритуал утреннего туалета оставался неизменным. Усадив Софию у окна, нянечка бережно расчесывала ее искристые волосы, с нескрываемым восхищением отмечая их богатство и красоту, разделяла их на ровный пробор и ловко заплетала косы. Обвязав концы тоненькими шелковыми лентами, она наматывала на указательный палец пушистые кисточки хвостиков, туго сжимала в ладони, согревая, и, подержав с минуту, аккуратно сдергивала получившиеся завитки. София благодарила, привычным движением закидывала косы за плечи и подставляла лоб. Перекрестив и поцеловав девочку, нянечка уходила к ее младшим братьям, с которыми возни было несоизмеримо больше.
