В горе и в радости (СИ)

Когда шпиц делает свои дела, я привычно сгребаю это дело в пакетик и сразу же возвращаюсь к дому. А там все как обычно. Свет в коридоре горит. Из комнаты доносятся звуки мультика. Я снимаю сапоги, отряхиваю с поводка мокрый снег. А вот Аперолька ведет себя как-то нервно. И ни в какую не хочет спокойно ждать мытья лап на руках.
— Нина, я дома. Нин…
Дочь выбегает из гостиной. Какая-то она странная.
  
— Все в порядке?! — вскидываю брови я.
— У нас гости.
Я замираю. Гости. В нашей квартире, куда даже Дед Мороз не рискнул бы подниматься без предварительной договоренности.
— Какие ещё гости? — спрашиваю, осторожно проходя в гостиную, в глубине души уже догадываясь, кто пожаловал. Злость поднимается кислотой вверх по пищеводу. Руки чешутся всыпать ему что есть сил.
— Нин… — начинаю осторожно. — Можешь нас оставить с… этим человеком… на секундочку?
— Мам, это папа, — нервно улыбается дочь, становясь на цыпочки, чтобы сообщить мне эту «новость» прямо в ухо. — Он сказал, что я могу его называть так.
У меня всё внутри обрывается. Сказал он! А ничего, что это звание еще надо заслужить, а?!
Чтобы не завизжать, ласково приглаживаю волосы-пружинки Нины ладонью. От волнения, в котором пребывает моя дочь, те вздыбились, как антенны.
— Я убью тебя, — произношу беззвучно.
— Во всех документах, которые я подписал, чтобы выйти, указан этот адрес! Мне некуда больше идти, потому как если что — меня будут искать здесь, — парирует в ответ Кахиани.
— Откуда выйти? Зачем искать? — выныривает из моих объятий Нина. Надо взять себя в руки, но как-то не получается.
— Ты не будешь жить здесь.
— Почему? — поджимает губы дочь. — Я могу уступить ему свою комнату. Ты был в беде, да? Поэтому не приходил раньше?
  
Глава 5
 
Леван
Просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Не просто смотрит, а буквально сверлит взглядом. Рука машинально тянется за оружием. Но его, гребаный ад, нет! Резко открываю глаза, готовясь к чему угодно: от встречи с киллером до очередного «приятного сюрприза» от тестя. Но нависает надо мной красивая маленькая девочка… Нина.
— Ты что делаешь? — спрашиваю хрипло. В груди фигачит адреналин, сдавливает горло. Я стряхиваю сон с лица. Она даже не мигает.
— Разглядываю тебя, — отвечает так, будто в этом нет ничего такого. — Все говорят, что у нас одно лицо, и я хотела убедиться.
Приподнимаюсь на локтях. Голова гудит, спина затекла — диван у них, конечно, не рассчитан на мужика моего роста, но я бы сейчас и на полу готов был спать. Всё лучше, чем камера, где свет выключали, кажется, исключительно из эстетических соображений.
— И? — интересуюсь максимально нейтрально, и сам уже вглядываясь в девчонку. Нина задумчиво сводит брови.
— У тебя нос такой же. И глаза. И вообще… — она морщит лоб. — Как будто я смотрю в большое зеркало. Только у тебя борода.
Провожу ладонью по отросшей щетине. Из-за последних событий та нуждается в срочном уходе, но вчера мне было совершенно не до этого. Я уснул, едва Женя вышла из комнаты, и вырубился так, будто меня выключили из розетки. Что само по себе довольно странно. Раньше я бы хрен уснул в таких условиях.
— Понятно, — киваю.
Но на самом деле ни черта мне не понятно.
Я смотрю на неё, и внутри что-то сжимается. Неожиданно, пугающе, непривычно. Да, по факту это не моя дочь. Но чисто генетически… Вот же я, повторённый в миниатюре. Те же брови. Те же глаза. То же упрямство во взгляде, которое я вчера имел возможность лицезреть во всей его мощи, когда Женя пыталась меня выпихать.
Я и не думал, что этот ребёнок мог произвести на меня подобный эффект. Я вообще в последнюю очередь думал о ребенке. И конкретно об этом, и о любом другом, абстрактном. Дети в моей голове прочно ассоциируются с кучей обязанностей, ответственностью и прочим геморроем. Никаких плюсов в их появлении я не вижу. И вообще не стремлюсь к продолжению рода, но тут… Черте что.
— Тебе нужно вставать. Через двадцать минут мы уходим на работу.
— И ты на работу?
— А, нет. Я в садик.
— Ясно. И как, тебе там нравится?
— Нормально, — Нина пожимает плечами. — Мне осталось всего два месяца.
— А потом что?
— Потом школа! — закатывает глаза, отправляя меня в нокаут тем, насколько же у нас с ней одинаковые повадки. — Но сначала три месяца каникул.
— И как ты планируешь их провести?
— Не знаю. Наверное, буду помогать вам с мамой.
— Нам с мамой? — в очередной раз подвисаю.
— Ну, да. Ты же теперь волонтер.
Нина произносит это с такой гордостью, будто я выиграл президентские выборы. То ли добренькая такая, то ли впечатлительная. И то и то плохо. В этой жизни нужно думать лишь о себе, отсекая все лишние эмоции.
— Нина! — доносится из кухни. — Иди умываться!
— Иду! — кричит дочь и добавляет: — Ты тоже иди. А то у тебя изо рта пахнет.
Она уходит, подпрыгивая на каждом шаге. Я, страшно смущенный замечанием шестилетней шмакодявки, дую в ладонь, проверяя свежесть дыхания. Пахнет, значит. Ишь ты!
Провожу рукой по лицу и рывком поднимаюсь. Ноги ватные, голова ещё тяжёлая. Привожу себя в порядок. Умываюсь холодной водой. Возвращаюсь в отведенный мне кабинет и, упав на пол, принимаюсь отжиматься. Десять, двадцать, тридцать… Глаза на уровне приближающихся женских ступней. Отмечаю красивые ровные пальчики и свежий нежно-розовый педикюр. Сорок… Пятьдесят…
Ножки останавливаются, Женя резко разворачивается и уходит, сверкая, опять же, розовыми пятками и сопя, как боевой еж.
Губы растягиваются в широкой улыбке. Подрываюсь с пола. Что-то я переборщил с отжиманиями. Пот по груди катится. Иду в душ. Быстро обмываюсь и выхожу в коридор, где замираю с открытым ртом.
Женя полностью собрана. Ее волосы уложены волнами. Глаза подчёркнуты так, что взгляд кажется мягким и дерзким одновременно. На ней строгий безукоризненно сидящий костюм. В руках папка с документами, которые она торопливо пролистывает. Ох, черт. А где простушка, на которой женился Леван?
Я непроизвольно переступаю с ноги на ногу. Она поднимает взгляд, и на секунду тоже застывает. Только на секунду. Потом поджимает губы:
— Ну и чего ты пялишься?
— Так… — откашливаюсь. — Давно не видел. Вот… Вспоминаю.
— Напрасно стараешься. Дуры, которую ты бросил, давно уже нет.
Стыдно ли мне? Нет. Ни капельки. Для меня был только один способ выйти сухим из воды. А Левану было уже все равно. Уж если в чем я не виноват, так в этом.
— Ты не была дурой. Я всегда знал, что ты красивая умная женщина.
— Что, правда? — сцеживает яд. — И что? Кто-то еще ведется на этот треп? Хотя стой. Не надо. Я видела, что ведутся… Пофиг. Собирайся быстрей, если не хочешь ехать в офис на метро.
Она резко разворачивается, каблуки отстукивают по полу злой ритм, в котором отчетливо угадывается посыл: «не смей ко мне лезть, придурок».
Я открываю рот, чтобы сказать… что? Что мне жаль? Что я не тот, кого она помнит? Что я вообще не тот человек, которого она когда-то любила? Бред. Я еще хуже, наверное.
Женя исчезает в коридоре, и я остаюсь стоять, чувствуя странную пустоту. Из которой меня выдергивает тоненький голосок Нины:
— Чего? Мама тебя пропесочила?
Ухмыляюсь:
— Я заслужил. Между взрослыми иногда бывают… сложные разговоры.
— Это понятно. Я ведь уже тоже взрослая. В смысле, я уже не плачу, и все такое… — говорит она с непонятным мне совершенно нажимом в голосе. Я закусываю щеку, гадая, куда мелкая клонит. И вдруг отчетливо понимаю, куда… Становится ужасно не по себе. Нинка-то думает, я свалил из-за того, что она создавала много шума. Вот же дерьмо, а?!
  
— Дело же не в тебе, Нин.
Нина молчит. Потом подходит ближе и совершенно неожиданно берёт меня за руку. Ее ладошка маленькая и теплая. Она сама несоизмеримо доверчива. В этом мы отличаемся. Даже в свои шесть я таким не был. Отпечаток накладывало окружение, да…