В горе и в радости (СИ)

Наутро в субботу перед Пасхой она напекла пасок и потребовала отвезти ее на кладбище к мужу. Сколько я ее ни отговаривал — ничего не помогло. Она потребовала сказать, как пройти к могиле, если я отказываюсь ее проводить. В общем, все закончилось тем, что мы передали Нину деду, а сами таки поехали на кладбище.
Наверное, только там, глядя на Женьку, склонившуюся к могиле, я до конца понял, как это все выглядит с ее стороны… И как переживается.
  
Женя положила две бордовые розы на гранитную плиту. Погладила крест, установленный вместо памятника. Порывшись в пакете, достала маленькую красивую паску, украшенную милыми кондитерскими яичками. Церковную свечку. Заплакала, когда ветер не дал ей разжечь свечу ни с первого раза, ни с десятого.
— Жень… — прохрипел я.
— Уйди, пожалуйста. Ты не понимаешь.
— Ну, почему же? — стоял на своем, просунув руки в карманы.
— Потому что. Он был… очень хорошим. У нас был идеальный брак. Я та-а-ак его любила.
И хоть речь шла о моем брате, в тот момент меня ошпарило кипятком ревности. Чуть не рассказал ей, как все обстояло на самом деле. Удержался в последний момент! Язык прикусил, останавливая себя от этой жестокости. Пусть… Пусть верит в лучшее. Пусть заблуждается. Не нужно ей еще и это разочарование. Слишком много их было.
— Мне очень жаль.
Не знаю, поверила ли. По ней было непонятно. Слишком уж странно она на меня глянула.
— Его хотя бы отпели?
— Да.
— Он бы хотел быть похоронен рядом с матерью.
У меня дернулся глаз.
— Это невозможно. Сама посуди… Но она здесь рядом. На третьем участке. Да и какая разница? В любом случае они встретятся.
Поднял лицо к небу. Между распустившихся не так давно кленовых листочков мелькнуло солнце.
— Да, наверное. Всегда было жаль Ани, которая тут похоронена совершенно одна.
Я нахмурился, не зная, стоит ли ей сообщать. Пожевал щеку и все же бросил:
— Не совсем. Отец завещал развеять свой прах над ее могилой.
Женя вскинула на меня взгляд.
— Серьезно? И ты… Ты это сделал?
— Конечно. Он ради этого даже завещал себя кремировать.
Женя растерянно кивнула. Погладила еще раз крест и поплелась к выходу. Не знаю, о чем она думала. Теперь жалею, что не спросил. Интересно, насколько я выставлю себя идиотом, если вернусь к тому разговору?
Выхожу из кабинета. Закрываю на ключ и, задумавшись о нас, уверенно шагаю к лестнице, когда меня окликают.
— Кахиани!
— М-м-м?
— Отвечать по уставу!
— Слушаю, товарищ генерал, — закатываю глаза.
— Ты опять забыл опечатать дверь, — ухмыляется тесть.
Сцепив зубы, возвращаюсь. Опечатываю, чтоб ему пусто было!
— Ты сегодня Нинка везешь на тренировку?
— Я. Да…
— Ну, ладно. Тогда не буду ругаться, что ты свалил на полчаса раньше.
— А ниче тот факт, что вчера я на два часа задержался?! — возмущаюсь.
— Кто тебе виноват, что ты в рабочие часы не справляешься? — глумится родственничек. Иногда его выходки просто детские! Клянусь вам. И толку, что погоны нарядные, да должность козырная? Босяк какой-то. — Чего стоишь? Беги.
Бегу. А что делать? Времени в обрез. Если встанем в пробку — Нинка точно опоздает. Впрочем, в моей дерьмо-работенке есть один несомненный плюс — мигалка!
По случаю хорошей погоды дети ожидают прихода родителей на детской площадке. Нина замечает машину издалека и начинает подпрыгивать, размахивая рюкзаком. Я говорил, что купил вместительный Прадик, чтобы было удобно возить ребенка? Женя на это только вскинула бровь. Она явно ждала, что я куплю что-то неподходящее и выпендрежное. Что ж… Мне нравится ее удивлять.
Увидев меня, Нина расплывается в улыбке.
— Папа! — орет на весь двор и стрелой мчится ко мне.
— Тише ты, — подхватываю на руки. — Людей распугаешь.
По дороге Нина болтает без умолку: про тренировку, про Грозу, про то, что сегодня они собираются прыгать. Я киваю, улыбаюсь, но мыслями уже дома. Почему-то с самого утра не отпускает ощущение, что с Женей что-то не так.
Манеж встречает нас привычным запахом свежего сена, лошадиного пота и влажной земли. Весна здесь ощущается особенно остро: закатное солнце ложится полосами на песок, пыль золотой взвесью искрится в воздухе. Непоседливая Нина, запрыгнув в седло, сразу преображается. Куда девается моя смешливая егоза? Ее место занимает собранная, сосредоточенная, серьезная спортсменка. Мне нравится смотреть на нее. В такие моменты я ловлю себя на мысли, что готов разорвать любого, кто рискнет к ней приблизиться с дурными намерениями.
Тренировка проходит спокойно. Я стою у ограждения, иногда переговариваюсь с тренером, но в основном просто смотрю. Запоминаю. Эти вечера. Эти запахи. Все-все наши с ней моменты. Все не могу привыкнуть к мысли, что это — моя обыденность. Для меня каждый новый день теперь как подарок.
Домой возвращаемся уставшие. Нина ноет, что голодная. С порога кричит:
— Мама, это мы! Скорее нас корми. А то я сейчас умру. Правда-правда!
Наступая на задники, лихо избавляется от кроссовок, бросает как попало рюкзак и ветровку.
Женя выглядывает из гостиной. И я опять замечаю, что она всеми силами пытается что-то скрыть.
— Быстро вы. Я ничего не успела. Закажем пиццу? — предлагает каким-то потерянным голосом.
Нина счастлива.
— Ура! Пицца! — несется в кухню. — С грибами можно?
— Можно все, — улыбается Женя, растерянно глядя ей вслед. Почти тут же спохватывается, хватает телефон. — А тебе какую?
— Все равно. Лучше скажи, что с тобой происходит.
— Ничего, — хмурится, всем своим поведением доказывая обратное. — Я тогда с сосисками и халапеньо закажу. Ты не против острого?
— Сказал же, все равно.
— Ну, тогда мой руки. Ее быстро привезут. Потому что если задержат — заказ будет бесплатным.
— С чего вдруг такая щедрость? — бормочу, толкая дверь в ванную.
— Не знаю. Какая-то акция у них. Небось, конкуренты наступают на пятки.
Киваю, хотя Женька этого, конечно, не видит. За эти дни у нас с ней установился нейтралитет. Она меня не гонит, а я ни на чем другом не настаиваю, опасаясь нарушить установившийся хрупкий баланс. И мы кружим, кружим друг вокруг друга. Она… приглядываясь. Я — мечтая поскорее пройти проверки, чтобы уже, наконец, по полной насладиться всеми прелестями брака.
От того, что Женька рядом, кроет. Мне нравится в ней все. Даже то, что она дерется, как боец ММА. Что при ее внешней хрупкости вообще, блин, неочевидно. Впервые я оцениваю женщину отнюдь не по внешности. Хотя и с внешностью там все хорошо, цепляет меня другое. То, насколько она глубокая, цельная, любящая. То, что у нее внутренний стержень, который не гнется даже тогда, когда по всем законам жанра уже должен был бы напрочь сломаться.
Тянусь за полотенцем и нечаянно сбиваю розовую баночку, коих в ванной моего нового дома стоит бесчисленное количество. Наклоняюсь, чтобы поднять. И какого-то черта цепляюсь взглядом за прикрытую салфеткой коробочку, выброшенную в мусор.
В кухню иду с колотящимся где-то в горле сердцем. Женя, прислонившись плечом к стене, стоит у окна. Смотрит в него, но я готов поспорить, что ничего не видит! Пытаюсь убедить себя, что все под контролем, но где там… Когда я такое узнал!
— Жень, — зову негромко.
Она резко оборачивается, натянув на лицо неискреннюю улыбку.
— А?
— Ты ничего мне не хочешь сказать?
— Нет.
Я чувствую, как внутри поднимается раздражение, но гашу его. Давить сейчас — не вариант. А не давить... Как? Мало ли что творится в ее умненькой голове?
— А мне кажется, хочешь, — стою на своем, сверля ее настойчивым взглядом. Женя закусывает губу. Натягивает рукава толстовки на пальцы. Ежится. Но глаз не отводит. Будто пользуясь случаем, и сама ищет во мне ответ на какие-то свои вопросы. Да, блин! Ну почему так? Я же все ей уже сказал! Злит, что мое слово для нее ничего не значит!
  
— Как ты узнал? — задает она самый неожиданный вопрос из всех, что могли сейчас прозвучать. — Ты же узнал… Да?! Откуда? Вскрыл мой компьютер? Отец предупреждал, что ты можешь…