В горе и в радости (СИ)

— Нельзя! — рявкаю.
Аперолька, которая до этого беспомощно наблюдала за разворачивающимися событиями, плюхается на пол. Кот злобно сощуривается. Совенок моргает. А Нина облегчённо выдыхает и кладёт ладошки на коробку с Пряником.
— Пап, он бы съел его! Точно бы съел! Ты его спас!
— Съел бы, — соглашаюсь я. — Как так и надо.
— Совсем ты на улице одичал, да? — включается в диалог Женя, поглаживая рыжего за ухом.
  
— Скорей уж, напротив, соскучился по острым ощущениям.
Женя бросает на меня полный презрения взгляд и куда-то уходит.
— Что она задумала? — интересуюсь у Нины. Та недоуменно пожимает плечами. Проходит еще с полминуты, и Женя возвращается с клеткой.
— Забыла, Нин? Вот…
— Осталась после Сары! Это наша сорока, — поясняет она для меня.
— У вас была сорока?
— Долгая история! — вздыхает Женя. — Впрочем, если хочешь, Нин, расскажи, откуда у нас в квартире берутся животные. Я тоже с радостью послушаю.
— Откуда-откуда? — вздыхает Нина. — Как-то заводятся.
Я перевожу вопросительный взгляд на Женю. Та закатывает глаза:
— Не спрашивай. Просто Нина постоянно кого-то тащит домой с улицы. Впрочем, кому как не тебе это знать?
Не может сдержать яда, намекая на то, что и меня, собственно, притащили тоже. А ведь если так разобраться — это моя квартира! Ну, ладно, может, и не моя. Но учитывая, что я теперь Леван, не слишком ли много на себя берет эта женщина?
Скрипнув зубами, забираю клетку. Борис шипит. Вышвыриваю его из комнаты и плотно прикрываю дверь. Тот начинает орать…
— Пап, ему нужна игрушка! — Нина протягивает резиновую уточку.
— Ну, так дай ему, Нин! — вклинивается в разговор Женя. — У папы же не сто рук!
У папы… А что, звучит! Покусав щеку, помещаю совенка в клетку. Тот тихо пищит, но, кажется, его все устраивает. Нина наклоняется, просовывает ручку между прутьев. Я вспоминаю, как мы с Леваном однажды притащили домой собаку.
Ну и дерьмо, а? Что-то я раскис…
Интересно, а как там он? Наблюдает за нами с неба? Осуждает?
Ну, не знаю… Сам-то он тоже был не подарком. В смысле семьи. Женька, может, не в курсе, но гульбенил ее муженек по-черному. Вот я приохерел, когда узнал, что у него есть семья, то-се. Я тогда как раз залёг на дно. Страна мне стала мала. Отцовские недруги дышали в спину. В какой-то момент стало понятно: если не свалить, рано или поздно до меня доберутся. И вот я исчез. Насколько это вообще возможно в мире, где за тобой хвостом от кометы тянется отцовская фамилия. Сменил страну, номер телефона, всерьез задумавшись о том, что делать дальше. И решил, пока есть время, пересечься с братом. Написал… Он так обрадовался! Затащил меня в пафосную кальянную. Он был уже навеселе, сиял, как гирлянда на Новый год, обнимал девчонку, чьё имя забыл ещё до того, как она успела его назвать. Он всегда был… лёгким. Таким и остался. Несмотря ни на что, мне было хорошо с ним. Наверное, речь шла о пресловутой невидимой ниточке, которая связывала близнецов. Рядом с Леваном я вновь почувствовал себя цельным. И даже на какое-то время забыл, что меня ищут. Но мне напомнили. Нужно было снова уезжать. Я дал себе несколько часов для того, чтобы в последний раз увидеться с братом. Вероятно, от того, что смерть дышала мне в спину, я стал ужасно сентиментальным… Сидели мы хорошо. Как тут Леван вдруг подорвался.
— Ты куда это?
— Слушай, прости… Тут такое дело — у меня малая заболела…
— Да и хер бы с ней. Мало, что ли, девок?
— Ты не понял. У меня дочь. Жена говорит, что у Нинки высокая температура.
Я, конечно, удивился, вздернул брови. Но Левану было не до объяснений. Поняв это, я швырнул ему ключи от своей тачки.
— На мустанге быстрей доедешь.
Леван по-мальчишески широко улыбнулся, поймав брелок на лету. Кивнул. И сорвался с места. Я стоял на тротуаре, наблюдая, как он выезжает. И не было никакого предчувствия, ничего ровным счетом… Но почему-то когда за поворотом раздался визг шин, удар, лязг металла и человеческие крики, я сразу же понял, с кем случилось несчастье. А дальше… не знаю, что это было, но в голове в два счета выстроилась отчётливая картинка, и я сразу понял, что это — мой шанс. Потому что в машине мои документы, а у нас с Леваном одно лицо и одна ДНК на двоих. Левану уже было все равно. А мне бы вряд ли представился лучший шанс покончить с прошлым.
Охота закончилась. Я был свободен. И вы себе даже представить не можете, какое это было облегчение. Остальное — дело техники.
Пока полиция и пожарные суетилась, выстраивая картинку произошедшего, я мысленно примерял на себя роль брата. Думал ли я о Жене? Нет. Черт, я на тот момент не знал даже, как ее зовут! А еще был ребенок… И мне нужно было идти к ним, чтобы не вызвать подозрений. Не у этой конкретной женщины — до нее мне не было дела. А у людей, которые наверняка бы не успокоились, не удостоверившись, что Левон мертв.
Я пришел по адресу, где жила мать. И не прогадал. Обеспокоенная Женя с порога загрузила меня информацией о ребенке. Думаю, если бы не волнение за малышку, она поняла бы, что перед ней чужой человек. Но ей было не до этого. А потом уж я вжился в роль, да… К этому у меня с детства имелся талант. Другое дело, что так не могло продолжаться вечно, и меня могло выдать что угодно! Отсутствие общих воспоминаний, полное непонимание, как он жил и чем. Друзья и знакомые Левана, которых я в глаза не видел, и много чего еще. Вот почему я и уехал в конечном счете.
— Пап, думаешь, он голодный? — возвращает меня в настоящее тонкий голос Нины.
Вот же! Твою мать, а?! Как я так влип? Почему не поинтересовался, что собой представляет Женька? Кто ее отец, и все такое… А он не дурак. Копает.
— Понятия не имею. Ты погуглила, чем они питаются?
— Нет! Алиса, чем питаются птенчики сов?
Колонка мгновенно оживает мягким, учтивым голосом:
— Птенцы сов питаются мелкими грызунами, насекомыми, а также кусочками сырого мяса.
— Фу, какая гадость! — Нина морщит нос. — Пап, может, мы ему лучше колбаски отрежем? Он же маленький!
— Нет, — одновременно отвечаем с Женей.
Мы встречаемся взглядами, пораженные до глубины души редким моментом согласия.
— Колбасу нельзя, — поясняю уже мягче. — Он хищник, Нин. Ему нужно настоящее мясо, а в колбасе одна химия.
— Настоящее мясо… — повторяет она с видом человека, вынужденного принять суровые законы природы, и вдруг кровожадно сощуривается. — Ну ладно.
Женя возвращается к клетке, поправляет полотенце, проверяет, удобно ли совёнку. Пряник, к слову, выглядит так, будто смертельно обижен на весь мир: на кота, на новое жилище, на нас и особенно на то, что ему собираются сунуть в клюв что-то подозрительное.
И меня опять уносит в тот вечер. И это странно! Потому что я вообще очень плохо помню те дни. Я действовал на инстинктах, не думая о том, насколько правильно поступаю. Не давая себе отгоревать. А теперь смотрю на эту малышку и чувствую, что эти запертые эмоции настигают меня беспощадной разрушительной гигантской волной.
Женя ставит на стол маленькую миску с нарезанным мясом и командует:
— Вы тоже мойте руки и садитесь за стол. Я голодная не меньше Пряника.
Пока мы исполняем порученное, сама Женя насыпает в миску корм Аперольке, про которую мы, сосредоточившись на сове, забыли и думать. И только когда пес приступает к трапезе, берется расставлять тарелки.
— Помочь?
— Можешь взять приборы. Вон там.
Своими подсказками Женя, сама того не подозревая, здорово упрощает мне жизнь. Хватает наглости бросить:
— Я знаю.
Хотя, конечно, это вранье.
— Интересно, откуда? Я после твоего отъезда все переделала!
  
Оу, черт. Вот так и палишься на ровном месте! Этого я и боялся. Молча открываю ящик, а потом все же упрямец внутри меня берет верх над здравым смыслом, и я принимаюсь доказывать то, чего просто не могу знать:
— Вижу, что ты все переделала, но приборы где лежали, там и лежат.