"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Я прочёл два раза.
Селиванов рядом со мной встал.
— Николай Иванович. Они выдохлись.
— Они выдохлись, Андрей Николаевич.
— Это значит?
— Это значит, что война, по существу, нами выиграна. Дальше будет переговорная фаза. Они захотят мира на условиях, которые они в моей памяти получали как победители. В этой жизни они получат как проигравшие. Это будет другой Портсмут.
  
Селиванов помолчал.
— Что Вы будете делать?
— Я буду писать государю. Я буду писать Витте. Я буду писать Куропаткину. Я буду готовить наш собственный план мира. Я хочу, чтобы Россия из этой войны вышла с какой-то небольшой прибылью, не территориальной, а в форме чужих долгов и торговых уступок. Прибавлять территорий не нужно. Достаточно показать миру, что Россия в этой войне устояла и переиграла.
Селиванов кивнул. Не спросил, что у меня в моей памяти было в Портсмуте. Он за эти месяцы научился понимать, когда у меня моя память работает, и когда я говорю по теперешнему расчёту.
В начале марта мне пришёл ответ от государя.
Конверт был обыкновенный, серой бумаги, с собственноручной надписью. Артемий принёс утром. Я открыл.
«Дорогой Николай Иванович. Я получил Ваше январское письмо. Я его прочёл три раза. Я думал над ним долго. Я Вам отвечаю так. По существу Вашего совета я согласен. У меня в эти недели я обсуждал проект Святополк-Мирского с разными людьми. Часть из них была против. Часть была за. Среди тех, кто был за, оказались люди, которых я ценю больше: Куропаткин, Витте, Победоносцев (это меня удивило), государыня-мать. Среди тех, кто был против, оказались люди, чьи мнения мне ценить тяжело. Я подписал. Восемнадцатого февраля по нашему стилю я подписал Манифест об учреждении Государственной Думы. Она будет законосовещательная, как Вы и писали, и она будет избираться на основании отдельного закона, который сейчас готовится. Я в этом важном для меня шаге думал о Вас, и я Вам за Ваше письмо благодарен. Я хочу Вам сказать одно. Я не уверен, что я делаю правильно. Я делаю это потому, что лучше сделать что-то, чем не сделать ничего. Если Вы окажетесь рядом, когда я буду этим советоваться вновь, я Вам буду благодарен ещё больше. Берегите себя. Николай».
Я прочёл два раза.
Подошёл к окну.
За окном была ранняя хабаровская весна. Снег ещё лежал, но на крышах он начинал таять и капать. На пристани мужики готовили лодки к ледоходу. Воробьи на яблоне у соседнего двора скандалили из-за прошлогоднего жёлудя.
Это было событие. По моей советской памяти Манифест об учреждении Думы вышел только шестого августа тысяча девятьсот пятого, под давлением революции, как «булыгинская Дума». А в этой жизни государь подписал его в феврале, без давления, добровольно. Дата сдвинулась на полгода назад, и сдвинулся весь характер шага. Это была не уступка, а упреждение.
И ещё одно. Государь у меня в письме приписал «если Вы окажетесь рядом, когда я буду этим советоваться вновь, я Вам буду благодарен ещё больше». Это было приглашение. Не открытое, не «приезжайте в Петербург», а тонкое, в моём адресном тоне: «когда я буду этим советоваться вновь». То есть, государь меня собирался ещё раз спрашивать. Возможно, не в письме, а лично.
Я вернулся к столу.
Записал в тетради:
«Восемнадцатого февраля пятого года. Манифест об учреждении Государственной Думы. Я был причастен. У меня в этой жизни четвёртая крупная страница переписана. Не для одной судьбы человека, а для всей страны».
Закрыл.
Сел писать государю короткий ответ. Я благодарил его за решение. Я писал, что у него в этом шаге у меня появилось чувство, какого у меня раньше при его правлении не было: что государь действует не из обстоятельств, а из своей воли. Я писал, что я этому шагу аплодирую как обыкновенный житель края. Я обещал, что если государь захочет меня вызвать для нового совета, я буду готов выехать в Петербург в любой день.
Письмо запечатал. Отдал Северцову.
В марте Линевич медленно перешёл в наступление по реке Шахэ и к концу месяца занял Мукден. Это было важное событие, потому что у меня в моей советской памяти Мукден взяли японцы в феврале пятого года, проиграв нам потом войну на дипломатии. В этой жизни Мукден остался за нами, и в нём поставили временную штаб-квартиру Линевича.
Японцы в марте через посредников в Лондоне и Вашингтоне начали зондировать почву о возможности переговоров. Англичане, в моей памяти бывшие на их стороне, в этой жизни вели себя осторожнее: им не хотелось поддерживать ослабевших проигрывающих. Американцы (президент Рузвельт) предлагали посредничество, но без особого нажима, на нейтральных условиях. Это всё было непохоже на ту портсмутскую обстановку, какую я помнил по учебникам.
В мае случилось то, чего я меньше всего хотел и о чём думать заранее не желал.
Балтийская эскадра адмирала Рожественского, которая в моей памяти погибла под Цусимой в четырнадцатом-пятнадцатом мая пятого года, в этой жизни вышла из Кронштадта в октябре прошлого года, прошла обыкновенный многотысячный путь через Атлантику и Индийский океан, и в апреле подошла к Сингапуру.
С её отправкой я ничего не мог сделать. Это было решение, принятое в Петербурге Авеланом и Морским ведомством ещё в августе четвёртого года, когда я в своей хабаровской переписке туда не дотягивался. Эскадра шла к Артуру, чтобы соединиться с Тихоокеанской и переломить морскую обстановку. Но к тому моменту, когда она дошла до восточных вод, переламывать было нечего: Тихоокеанская эскадра под Витгефтом и Макаровым работала и без неё, война на сухопутном театре шла в нашу сторону, и большое сражение в море могло быть только проигрышным, потому что Балтийская эскадра состояла из старых судов, шла с измученными экипажами и не имела ни единой боевой победы за плечами.
В моей памяти Цусима была катастрофа. Двадцать четыре корабля русских против двадцати девяти японских, бой длился сутки, мы потеряли все броненосцы, четыре тысячи человек убитыми, шесть тысяч пленных, в том числе сам Рожественский. Японцы потеряли три миноносца.
Я в Хабаровске с марта начал писать в Петербург. Куропаткину. Витте. Государю напрямую.
Я писал, что эскадру Рожественского нужно отозвать обратно. Что ей нет задачи. Что Тихоокеанская эскадра справляется. Что бой Балтийской эскадры с японским флотом в нынешних условиях даст нам только потери, без всякой стратегической прибыли. Что лучше эскадре повернуть в Сайгон, заправиться в нейтральном французском порту, дождаться зимы и пойти обратно через Суэц. Что это никакое не отступление, а разумная экономия сил перед предстоящими переговорами о мире.
Куропаткин мне отвечал, что у государя по этому вопросу твёрдое мнение: эскадра должна дойти. Что Авелан настаивает. Что Рожественский на всякие предложения о повороте отвечает, что он за всю свою службу не повернул и сейчас не повернёт. Что государь Рожественского в этом одобряет.
Витте мне отвечал короче: «Николай Иванович. Я с Вами согласен. Я государю говорил. Государь меня не слышит. Это вопрос его личной чести. Здесь я бессилен. Витте».
Я понял, что эскадру я остановить не могу.
И тогда я сделал то, что мне раньше казалось невозможным. Я написал лично адмиралу Рожественскому.
Письмо я отправил через моего хабаровского знакомого, торговца Беккера, у которого был свой пароход в Сайгон. Беккер должен был передать письмо консулу в Сайгоне, тот лично — на флагман эскадры Рожественскому. Письмо шло три недели, что было предельно быстро.
В письме я не приказывал. Я не убеждал. Я не объяснял стратегии. Я писал старшему по летам адмиралу, известному всему флоту, обыкновенное частное письмо.
  
«Зиновий Петрович. Мы с Вами в служебном смысле друг друга не знаем, но я о Вас знаю много, и Вы обо мне, я думаю, тоже. Я Вам пишу как старый сухопутный генерал, ничего в морских делах не понимающий, но имеющий по обыкновенной российской привычке свои общие соображения. Я Вам пишу одно: Ваша эскадра в нынешнем бою ничего не выиграет. Я Вам это говорю не как военный совет, а как наблюдение со стороны. У Вас на руках корабли, которые шли семь месяцев. У Вас на руках люди, которые устали. У Вас на руках уголь, который вы будете покупать в нейтральных портах с большими переплатами. У японцев на руках свежий флот, базирующийся в своих водах, с готовыми тыловыми возможностями. Если Вы пойдёте на бой, Вы понесёте потери, которые в нашей будущей переговорной позиции окажутся минусом. Если Вы повернёте, Вы их сохраните. Я Вас прошу: подумайте о повороте. Не из малодушия, а из обыкновенного хозяйского расчёта. Это, может быть, самое мужественное решение в Вашей жизни. Гродеков».