"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Это была у меня обыкновенная подсадка. Я знал, что Куропаткина в Петербурге обыкновенно осаждают с двух сторон. Безобразовская партия с одной, толкающая его на «решительные действия». Витте и Ламздорф с другой, удерживающие его от лишних движений. Между ними у Куропаткина обыкновенно нет своего противовеса. Я ему этим противовесом старался стать. Не для того, чтобы им управлять. Для того, чтобы он, выходя от Витте, не шёл сразу к Безобразову.
  
Второй адресат Витте.
С Витте у меня переписка была ещё более частная, чем с Куропаткиным, и ещё более тонкая. Витте был не союзник в полном смысле. Витте был союзник по линии «не безобразовская партия». Он мне сочувствовал, потому что я ему помогал бить Безобразова. Но при этом Витте был самостоятельная сила, со своими расчётами, со своим видением и со своим влиянием на государя через формально финансовую часть, а на деле через очень многое.
Я ему писал о финансовой стороне войны. О том, как у нас тратится бюджет округа, и где у нас лежат резервы. О том, как у меня идут переселенческие работы по Приамурью даже в военное время (это была частная Виттева страсть, переселение, и я ему туда подсыпал угольки). О том, как я в крае держу Виттиных людей, председателей контрольных палат, начальников железнодорожных управлений, инспекторов, и не позволяю Алексееву их шевелить.
В одном из писем я ему сообщил, между прочим, как обыкновенное наблюдение, что у меня появилось подозрение, будто за безобразовским кругом стоят не только сами Безобразов и Абаза, а ещё кто-то выше по положению. У меня по охранной страже на КВЖД некий полковник Мищенко обнаружил людей с большими деньгами, не похожих ни на охранку, ни на безобразовских прямых исполнителей. Эти люди крупно платят, мало говорят, передвигаются между Хайларом и Шанхаем. Я Витте об этом написал без всякого нажима, как обыкновенное частное соображение для его сведения.
Витте ответил мне через две недели длинным письмом, в котором об этом моём наблюдении не упомянул ни словом, а долго и сложно рассуждал об общем положении страны. Но в самой последней строке он добавил постскриптум: «Николай Иванович. По Вашему наблюдению о Хайларе и Шанхае. Я бы Вас попросил, если у Вас будет ещё что-нибудь по этому поводу, сообщить мне частным образом. Это любопытно».
Это «любопытно» у Витте обыкновенно значило, что у него самого по этому поводу есть свои сведения, и он к моим хочет их прибавить.
Я это в тетради отметил отдельной строкой: «Витте знает про великокняжеский след. Не показывает. Подтвердить через Гольдмана».
Третий адресат Гольдман.
Гольдману я писал в Петербург, на условный адрес в его аптеке, обыкновенным частным письмом, без всякой шифровки. Письма были по виду от простого приамурского жителя, который у Гольдмана два года назад был лично и попросил выслать какие-то редкие пилюли, и теперь, в благодарность за оперативную доставку, переписывается. У нас с ним за три года была отработана целая система условных слов. «Прошу выслать жасминного чая» значило, что нужно через его людей передать в Иркутск. «Прошу свежей ромашки» — через его людей передать в Москву. «Не помешает ли цикорий моему сердцу» означало вопрос про Плеве и охранку. «Прошу не забыть про мяту» — что у Вас по социал-демократам.
Этой системой я и работал.
За эти десять дней я Гольдману отправил четыре письма. Первое — обыкновенный отчёт от частного лица, без ничего особенного. Второе — с просьбой «выслать жасминного чая в Иркутск через Москву, через надёжное лицо». Это означало, что нужно переправить через сибирских социал-демократов небольшую сумму, которую я для них откладывал из моего личного жалованья, на издательские нужды. Третье — «не помешает ли цикорий моему сердцу». Это был обыкновенный мой вопрос про Плеве. Четвёртое, самое важное, было «прошу не забыть про мяту, особенно про тот сорт, что в прошлый раз был из южного отделения». Это означало вопрос: что у вас по кругу Ленина, и в особенности по кругу того, кто год назад в Лондоне устроил раскол.
Я по моей советской памяти знал, что раскол второго съезда Российской социал-демократической рабочей партии произошёл в Лондоне в августе тысяча девятьсот третьего года, и что он закрепил расхождение между большевиками и меньшевиками. Я в Хабаровске эту дату пометил себе в тетради ещё в позапрошлом году. Но я в то время не имел возможности повлиять, потому что у меня в Петербурге выходы не были ещё разработаны.
Теперь, после моей зимней поездки и после того, как Гольдман у меня в круге работает по-обыкновенному, я мог. Я хотел узнать, где сейчас Ленин, какие у него обстоятельства, кто у него рядом, и как у него с большинством после съезда. По моей памяти, к лету тысяча девятьсот четвёртого года в большевиках у Ленина кризис, многие отошли, остался узкий круг. Я хотел в этот узкий круг войти. Не лично (я в моём генеральском мундире лично туда не вошёл бы), а через Гольдмана.
Это был первый мой шаг к будущему. К той партии, которая через семь-восемь лет должна быть массовой и парламентской. Сейчас, в этот апрель тысяча девятьсот четвёртого, она ещё узкая, эмигрантская, разрозненная. И сейчас был момент, когда в неё можно было ещё подсадить стратегическую мысль, которая её через семь-восемь лет будет направлять.
Четвёртый адресат — государь Николай Второй.
Это было самое тонкое из всего, что я делал в эти дни. Я с государем за все три года моего управления имел три аудиенции и около пятнадцати личных писем. По обыкновению я ему писал раз в три-четыре месяца, по поводу или без, короткими дружескими записками. Государь мне отвечал обыкновенно собственноручно, на специальной серой бумаге, тёплым тоном.
Сейчас, в обстановке войны, я ему писал в первый раз с двадцать седьмого января. И писал я длинно. Шесть страниц. О чём — это и было самое тонкое.
Я ему писал о Кондратенко.
Не о его строительной части. Не о форте номер два. А о человеке. Я описал государю Кондратенко так, как Гогенцоллерн описал бы Бисмарка в первый год знакомства. Не лестно, а точно. Я писал о его учёности, о его прямоте, о его привычке самому подавать чай гостям. О том, что у него в Артуре кабинет простой, без всяких украшений. О том, что Стессель его не понимает, но и не давит. О том, что Кондратенко единственная фигура в Артуре, на которой держится сухопутная оборона, и что от его жизни и здоровья сейчас зависит судьба крепости.
В конце письма я сказал одну фразу, ради которой всё и писалось:
«Государь мой батюшка. Я Вам пишу о Кондратенко не для того, чтобы Вы его наградили. Награждение преждевременно. Я Вам о нём пишу для того, чтобы Вы его запомнили. Когда у нас в Артуре сложится, а сложится, не сегодня и не завтра, будут многие приходить к Вам с разными версиями того, кто что сделал. Я бы хотел, чтобы среди этих версий у Вас на полке памяти лежала и моя. По моей версии Артур держится на Кондратенко. По моей версии всякое предложение наградить или возвысить Стесселя должно быть сверено с тем, что в крепости работает Кондратенко. Я об этом Вам говорю заранее, чтобы потом не пришлось говорить впопыхах».
Я письмо запечатал. Отдал Северцову. Северцов отвёз его лично на телеграф в специальном пакете, с курьером до Иркутска, далее по железной дороге до Петербурга, с пометкой «Лично государю императору».
Я это письмо писал два вечера. И когда я его, наконец, запечатал, я понял, что я сегодня сделал ещё одно из самых важных дел за всю эту жизнь. Я подложил государю под подушку образ Кондратенко. Я знал, что государь его прочтёт. Знал, что запомнит. Это была у меня впервые попытка влиять на государя не по делу, а по картине мира.
  
Это был большой шаг.
Десятого апреля я выехал из Харбина в Хабаровск.
Линевич меня провожал на вокзале, как обыкновенно. Митя погрузил наши вещи. Селенин с конвоем казаков занял свои места в задних вагонах.
— Николай Иванович. Возвращайтесь.
— Вернусь, Николай Петрович. До Ляояна.
— До Ляояна.
— Берегите себя.