"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Это, голубчик, я в саночках за Линевичем подумал, и есть тот эффект, ради которого ты три года заранее писал ему письма про Ялу. Не «спас Россию». А отжал у японцев два с половиной месяца.
В моей памяти эти два с половиной месяца обернулись бы для нас Ляояном в августе, проигранным от неготовности. В этой жизни у нас будет к августу под Ляояном корпус полностью развёрнутый, с резервами, с боеприпасами, с устроенными тылами. И Ляоян в этой жизни мы можем не проиграть. Это уже не «может быть», это теперь вероятность.
  
В штабе Линевича я ужинал с ним вдвоём, как и в первый раз. После ужина мы перешли в кабинет с картой. Линевич показал мне развёртывание корпуса по состоянию на двадцать первое февраля.
В Ляояне стояло уже двадцать три тысячи. В Мукдене восемь. По Фынхуанчену передовое охранение Засулича четыре. Резервы в эшелонах с Запада и из Сибири шли непрерывно. К пятнадцатому марта Линевич рассчитывал иметь под Ляояном тридцать пять тысяч. К первому апреля сорок. К концу апреля пятьдесят.
Я смотрел на эти цифры. В моей памяти к Ляоянскому сражению, которое случилось в августе тысяча девятьсот четвёртого, Куропаткин имел под Ляояном около ста двадцати тысяч против ста двадцати пяти тысяч у японцев. И проиграл.
Но в моей памяти эти сто двадцать тысяч были собранные с большими боями, с потерями, с разбросанными по дороге обозами, в неустроенных тылах. А в этой жизни у Линевича к августу будет, может быть, сто двадцать пять. Может быть, сто тридцать. И они будут устроенные. С тылами. С запасами. С отдохнувшими людьми. Это другая армия.
Я долго смотрел на карту. Линевич стоял рядом, ждал.
— Николай Петрович. Если у Вас к августу будет сто двадцать пять тысяч в хорошем порядке, Ляоян мы возьмём.
— Я надеюсь, Николай Иванович.
— Не «надеюсь». Возьмём.
Линевич чуть улыбнулся.
— Возьмём.
Мы расстались около полуночи. Линевич меня проводил до моей квартиры. У двери он остановился.
— Николай Иванович. И ещё одно. У Вас в Артуре было всё гладко?
— Гладко, Николай Петрович. Кондратенко принят. Витгефт принят.
— А приступа не было?
— Не было.
— Бондаренко завтра у Вас в десять утра. Я ему обещал.
— Хорошо.
Линевич пожелал мне покойной ночи. Ушёл.
Я зашёл в комнату, разделся, лёг. Северцов уже спал. Я закрыл глаза.
В тёмной комнате ровно тикали стенные часы. Маленький Митя-денщик прошёл по коридору, скрипя сапогами. У меня в груди не давило. У меня в голове было пусто, в том хорошем смысле, в каком бывает пусто после большой выполненной работы, когда уже не надо ничего держать.
Я подумал, что у меня впереди ещё одно. Тридцать первое марта. Кронштадтский поезд с Макаровым подойдёт к Артуру около пятнадцатого марта. Между пятнадцатым и тридцать первым у Макарова на эскадре будет две недели. Витгефт ему покажет карту. Я ему через Кондратенко передам, что я бы хотел, чтобы Макаров до выхода в море встретился со мной хотя бы по обыкновенной частной встрече, без чинов. Если он на это согласится, я к нему лично приеду из Харбина за пять-шесть дней до тридцать первого. У меня тогда будет личный разговор. Один.
Если Макаров после этого всё равно выйдет на «Петропавловске» и подорвётся, значит, выйдет и подорвётся. Я тогда тоже запишу в тетрадь: «Не уберёг». И буду жить дальше.
Но я перед этим сделаю всё, что в моих силах.
С этой мыслью я заснул.
  
Глава 9
 
Макаров приехал в Артур двенадцатого марта.
Я узнал об этом из телеграммы Витгефта тем же вечером. Телеграмма пришла на шифр «Аскольд», по нашей частной линии. Текст был короткий: «Аскольд двенадцать тчк прибыл тчк карту показал тчк понял тчк просит ваше посещение тчк Витгефт».
Я прочёл телеграмму три раза.
«Карту показал». Это значит, что Витгефт исполнил то, что обещал, и сделал это в первый же день. «Понял». Это значит, что Макаров минное хозяйство принял всерьёз и не отмахнулся. «Просит ваше посещение». Это значит, что Макаров согласен на личную встречу — без официального предлога, по моей частной поездке.
Я сел и долго сидел перед телеграммой.
Это был — лучший из вариантов, какой я мог себе пожелать. Я готовился к худшим. Я готовился, что Макаров послушает Витгефта, кивнёт, скажет «спасибо за заботу», и через три дня выйдет в море на «Петропавловске». Я готовился, что Макаров согласится на встречу со мной из вежливости, но без всякого внимания к делу. Я готовился, что Макаров мне в лицо скажет «Николай Иванович, флот в гавани не воюет, а ржавеет, и я лучше потеряю один броненосец, чем у меня сгниют шесть». Это было бы по характеру Макарова, я его в моей советской памяти знал.
А здесь — он просил моего посещения.
Это значило, что Витгефт сегодня сделал то, чего я три года в одиночку не мог бы сделать. Он подготовил Макарова. И подготовил его не как старший младшего, а как друг друга. У них с Макаровым за плечами была общая служба в восемьдесят шестом, и Макаров его, видно, помнил с уважением.
Я в ту же ночь написал Витгефту ответ: «Хабаровск принимаю тчк выезжаю четырнадцатого тчк прибуду семнадцатого вечером тчк Гродеков».
Утром я был у Линевича.
— Николай Петрович. Мне нужно опять в Артур.
— Когда?
— Завтра.
Линевич не задавал вопросов.
— Поедете тем же порядком?
— Тем же. Конвой Селенина, мой штабной вагон, Северцов. На обратной дороге заеду к Вам опять.
— Хорошо. Я Вас провожу.
— Не надо провожать. Я Вас в эти дни от дела не отрываю. У Вас Засулич с Фынхуанчена просит подкрепления — Вы этим занимайтесь. На вокзал я выйду сам.
— Хорошо, Николай Иванович. Но мою сани с Митей я Вам всё-таки на вокзал отправлю.
— Митю — приму.
Мы пожали руки. Я ушёл.
В вагоне я провёл двое суток лёжа.
Северцов на мне трясся, как наседка над яйцом. Утром приходил с порошками и с фельдшером Линевича, мерил пульс, выслушивал лёгкие. Вечером приходил с горячим бульоном, который Митя варил отдельно для меня по рецепту Кречетова. Я ел, пил, лежал, читал. Из чтения у меня в этот раз был — толстый том «Размышлений о морском бое» самого Макарова, изданный в девяносто седьмом. Я его в Хабаровске за прошлый год прочёл два раза. Сейчас перечитывал в третий — с пометками.
Я хотел в Артур приехать не наугад. Я хотел приехать с собственной книгой Макарова в голове, чтобы я мог с ним говорить на его языке, а не на моём генеральском. У Макарова в голове была — своя стройная система. Он считал, что русский флот шесть последних войн проиграл из-за пассивности, и что в этой войне пассивность нужно сменить активным образом действий — выходом в море, манёвром, навязыванием боя. У него на это были — десятки страниц обоснований. Эти страницы я знал почти наизусть.
Моя задача была — не оспаривать его систему. Моя задача была — внутри его системы найти место для одного маленького исключения. Не «не выходите в море», а «когда выйдете, выйдите так, чтобы Вас не подорвали в первой же выходке».
Это, я понимал, было тонко. Макаров мог принять, мог не принять. Если бы он был обыкновенным русским адмиралом с тщеславием больше ума, он бы не принял. Но Макаров был — Макаров. У него было — ума много, и тщеславие у него тоже было, но оно у него было — другое. У него тщеславие было не «себя показать», а «русский флот показать». Это давало мне зацепку.
Если я смогу ему доказать, что показать русский флот — значит не угробить его в первый же выход, а вывести в море так, чтобы он показал себя в бою с превосходящими силами и вернулся, — то я выиграю.
Если не смогу — он выйдет, и подорвётся.
  
Я лежал в вагоне, и за окном шла белая степь, и я повторял про себя то, что я собирался ему сказать. Я повторял это шестой раз с тех пор, как сел в поезд.
К вечеру семнадцатого марта мы пришли в Артур.
На вокзале меня встречал — сам Кондратенко. С ним — Лопатухин. Без свиты, без официальной встречи. Я к ним вышел из вагона.