"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Внутри было прохладно, пахло ладаном и тёплым воском, низкое солнце через узкие окна било наискось, и в этих жёлтых лучах висели тонкие столбы пыли. Народу было немного — пожилая женщина в тёмном платке у бокового киота, две молодые — слева у иконы Богородицы, какой-то чиновник в форме государственных имуществ — у амвона. Никто не обернулся, потому что меня ещё не объявили. Хорошо.
  
Я постоял у входа. Потом медленно прошёл к центру, остановился перед Царскими вратами. Передо мной поднимался иконостас — высокий, многоярусный, с позолотой, потемневшей от свечного воска. На меня смотрели святые — Николай, Андрей, Михаил-архангел, Пантелеймон-целитель, ещё кто-то в воинских доспехах, лицо которого я не разобрал. Я смотрел на них, и они на меня.
Я атеист, подумал я. Я с шестидесятого года в партии, я вступил в кандидаты в пятидесятом, я сорок лет преподавал в военной академии диалектический материализм, и я в Бога не верил никогда. Не потому, что мне это запретили, а потому, что я просто не верил, и это было моё. И сейчас я стою в храме, в чужом теле, в чужой эпохе, в чужом мундире, и от меня сейчас будут ждать, чтобы я стоял и крестился, и кланялся, и подходил под благословение, и отвечал на возгласы священника. И я буду это делать. Потому что иначе нельзя — иначе разоблачение, иначе бунт, иначе дыра в маскировке. И вот тут, голубчик, у тебя самое тонкое место. Тут не выдержат ни Соломин, ни Северцов, ни Артемий, ни даже жареный рябчик. Тут выдержит только то, что у тебя самого внутри. Будь ты спокоен, Сергей Михайлович. Не лицемеришь — притворяешься. А притворяешься ты не для того, чтобы кого-то обмануть, а для того, чтобы сделать дело. Для дела можно. Не в белых перчатках, помнишь?
Я перекрестился ещё раз. Поклонился — глубоко, в пояс, как кланялись передо мной у дедовой церкви старики в Куйбышеве. Поднял голову.
В это время в храм вошли — я услышал шаги — ещё трое или четверо человек, и кто-то ахнул негромко: «Сам приехал». По собору пошёл лёгкий шорох — оборачивались, отодвигались, освобождая мне центральный проход. Я стоял, не двигаясь, и думал: ну вот и здравствуй, Хабаровск. Я твой генерал-губернатор. Твой и мой.
Откуда-то из боковой двери появился священник — пожилой, худой, в чёрной рясе, с большим серебряным крестом на груди, с седой бородой по пояс. Он шёл ко мне ровным размеренным шагом, и в руке у него был требник.
— Ваше высокопревосходительство.
— Здравствуйте, отец…
Я запнулся, потому что имени не знал, и вот тут, мать его, общая голова мне ничем не помогла. Имя не пришло.
Священник чуть наклонил голову. Подсказал — мягко, без укора.
— Иннокентий, ваше высокопревосходительство. Я иеромонах Иннокентий, настоятель.
— Простите, отец Иннокентий. Голова сегодня — хоть выкини. Доктор говорит, переутомление.
— Бог с вами, ваше высокопревосходительство. У всех бывает. Помолимся?
— Помолимся.
И я стоял, и слушал, и крестился, и кланялся, и отвечал, когда надо было отвечать. Тело Гродекова делало это привычно, ровно, без сбоев — как ходит хорошо смазанный механизм. Я при этом был — где-то внутри, отдельно, наблюдая. Я был, скажу честно, потрясён. Не молитвой. Тем, что в этом теле сорок лет назад тоже стоял молодой офицер, который верил в это всё всерьёз — и оставил мне в наследство эти крестные знамения, эти поклоны, эти ответные «И со духом твоим». Я ничего из этого не строил сам. Я этим пользовался.
Это было — и осталось до сих пор — самое странное чувство из всего, что я тогда пережил.
Молебен длился недолго, минут двенадцать. Потом отец Иннокентий благословил меня, я приложился к кресту, поцеловал руку — и вот тут, при поцелуе, у меня впервые свело внутри по-настоящему, потому что губы у меня были мои, а рука у меня была чужая, и это рассогласование вдруг проступило ясно, как в плохо настроенном радиоприёмнике. Я выпрямился, отступил шаг. Священник посмотрел на меня внимательно, кивнул и вернулся в алтарь.
Я постоял ещё немного. Поклонился иконам. Положил пять рублей в кружку у выхода — рука сама вынула из кармана ассигнацию, я даже не успел подумать, сколько даю. Пять рублей. Это было, я понимал, прилично — не скаредно и не показно. Гродеков знал свою меру.
Вышел на крыльцо. Северцов ждал у коляски. Солнце било в глаза. Я надел фуражку.
— Куда теперь, ваше высокопревосходительство?
— Домой, Сергей Андреевич. Пора браться за бумаги.
Я сел в коляску. Кучер тронул. И, проезжая обратно по Алексеевской, я вдруг подумал — неожиданно для себя, почти весело: ну хорошо. Первый день. Соломин — мой. Грибскому — пинок. Куропаткину — письмо. Кречетов — диагностировал и отступил. Молебен — выдержан. Жареный рябчик — съеден.
День, мать его, в общем удался.
Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Гнедые лошади шли ровной рысью, и под колёсами поскрипывал деревянный тротуар, и где-то справа, за низкими крышами, шумел Амур, на котором завтра я начну воевать за время, которого у меня было пятьдесят семь дней.
  
Глава 3
 
Спал я тяжело и мало.
Это, я думаю, было нормально для первой ночи в чужом теле. Странно было бы, если бы я уснул крепко и проснулся бодрым, — это бы значило, что с головой у меня вовсе беда. А голова у меня была в порядке, потому она и не давала мне спать. Я лежал в высокой кровати с балдахином — балдахин был не петербургский, скромный, просто тонкий полог от комаров, — и сквозь полог смотрел в потолок, на котором лунный свет рисовал полосы от неплотно задёрнутых штор. В голове крутилось одно: Селиванов. Начальник штаба округа, генерал-лейтенант, которого я завтра в первый раз увижу и который меня, в отличие от Соломина, знает не по бумаге, а по дню в день, по двум кампаниям, и которому я по голосу должен попасть точно. Если не попаду — у меня будет два часа до того, как он начнёт разбираться, что не так.
Под утро я всё-таки задремал — часа на два, на три. Когда Артемий постучал, было уже шесть.
— Ваше высокопревосходительство, воду подал. Чай прикажете в кабинет или в столовую?
— В кабинет, голубчик.
Я встал, сполоснул лицо холодной водой, побрился — на этот раз руки уже шли по знакомой схеме, без вчерашнего удивления. Оделся. Чай ждал на столе в кабинете, рядом — тонкая стопочка свежих газет, «Приамурские ведомости» и «Владивосток». Я сел, развернул «Приамурские ведомости». Оказалось, выходят они три раза в неделю, среда — следующий выпуск. На первой полосе — большая статья о ходе строительства Восточно-Китайской железной дороги, в углу — короткая заметка о волнениях в Чжили и о том, что германский посланник «выразил беспокойство». Я хмыкнул — заметка была сухая, нейтральная, в десять строк. В Хабаровске пока ничего не понимали.
Я отложил газету. Посмотрел в окно. Утро стояло тихое, прохладное, с тонким туманом над Амуром. На пристани уже шли работы — в этот час разгружали ночной пароход, мешки таскали по сходням. Где-то далеко, за рекой, кричал петух. Я посидел минуту, слушая — и подумал, что давно уже, лет двадцать как, не слышал петуха в городе. У нас в Подмосковье были, конечно, и петухи, на дачах за Бронницами, но в городе — нет. А здесь — пожалуйста, через реку, по утренней тишине, как в детстве у деда в Куйбышеве. Хорошо.
Я отвлёкся. Допил чай, встал. Дело было такое: у меня сегодня с утра — Селиванов, и до Селиванова мне нужно было хоть в общих чертах понимать, что у меня под рукой. То есть — войска. Сколько штыков, сколько шашек, какая артиллерия, где склады, где запасы. Без этого я к нему ехать не имел права — он за пять минут разговора поймёт, что начальник округа поплыл.
  
Я нашёл в углу кабинета шкаф, открыл, посмотрел. В шкафу, на нижней полке, оказалось то, что мне было нужно: «Расписание войск Приамурского военного округа», тонкая прошнурованная книжка с печатями. Я её взял, сел за стол, начал листать. Книжка, что приятно, была не петербургская — подготовленная штабом округа, явно для внутреннего пользования, с пометками на полях: где сколько штыков, сколько шашек, сколько пулемётов, сколько артиллерии, какие склады, какие запасы. Я листал и узнавал. Не помнил, потому что не знал никогда — а узнавал, потому что общая голова знала. Через полчаса я представлял себе, что у меня под рукой: 24 батальона Восточно-Сибирских стрелков, около 30 тысяч штыков, шесть казачьих полков с приданными, около 8 тысяч шашек, артиллерия — слабая, три батареи, плюс крепостная во Владивостоке. Флота, разумеется, под моим командованием не было — флот шёл по линии адмирала Алексеева, через Порт-Артур и Владивосток. Зато под моим командованием были все сухопутные силы от Шилки до Сахалина, от Камчатки до Уссури.