"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Кондратенко был мне — нужен живым. Нужен живым не только для Артура. Нужен живым для всего, что у меня дальше — для пятого года, для шестого, для двенадцатого, до которого, если мне даст Бог дожить, мне без таких людей не дойти.
Я лежал на диванчике в вагоне, смотрел в потолок и считал в голове. Если у меня будет жив Кондратенко — у меня в новой России будет — военный наркомат. Если у меня будет жив Макаров — у меня будет — морской. Если у меня сохранится Линевич — у меня будет — фронт, на котором эти два наркомата обкатываются в деле. Если у меня будет — Северцов, Селиванов, Чичагов, Кречетов — у меня будет — администрация, разведка, штаб, медицина. Если у меня будет, наконец, Гольдман и тот круг, который он мне дал — у меня будет — партийная подушка, на которую всё это уляжется.
  
Это, если перевести с моих внутренних расчётов на язык простой, — было то самое, ради чего я тут. Я ехал в Харбин — собирать людей, не войска. Я ехал — за Линевичем как за человеком. Через два месяца, может быть, через три — поеду за Кондратенко.
В Харбин мы пришли вечером третьего февраля.
Харбин в эту зиму стоял большой, шумный, в чёрных дымах от множества печных труб. За три года, прошедшие с моей последней поездки, город вырос — нельзя было узнать. Каменные дома в три и в четыре этажа, по-русски крашенные охрой и зелёной краской, длинная Большая улица с лавками и с конторами, гостиница «Гранд-Отель» на углу, с электрическим освещением (электричество! здесь, в маньчжурской степи, на нашей частной дороге, у нас раньше, чем в иных уездных городах империи), русские извозчики на широких розвальнях, китайские носильщики у вокзала, в подбитых ватой куртках, шумные базары на боковых улицах. Городок при станции стал — городом.
На вокзале меня встречал — сам Линевич.
Я его, признаюсь, не ожидал увидеть на перроне. Линевич — командующий Маньчжурским корпусом — формально не обязан был выходить встречать генерал-губернатора другого края на вокзал; ему по чину достаточно было прислать офицера. Но он вышел. В шинели, без всяких знаков, в обыкновенной фуражке с красным околышем. Стоял у входа в вокзальное здание, в стороне от толпы.
Я вышел из вагона. Подошёл.
— Николай Петрович.
— Николай Иванович.
Мы пожали руки. Долго пожали — не в служебном смысле, а в человеческом. Линевич за прошедшие месяцы тоже похудел и постарел: лицо у него обтянулось, под глазами появились тёмные круги. Но рукопожатие было крепкое, спокойное, без всякой нервности.
— Поедем ко мне, Николай Иванович. Я Вам подготовил квартиру у себя в штабе. Ужин будет через час.
— Поедем.
Северцов выгрузил наши вещи. Денщик Линевича — молодой костромской парень с круглым лицом — погрузил их на сани. Мы сели в Линевичевские большие сани, накрытые медвежьей полостью. Поехали.
По дороге к штабу — он стоял в большом каменном доме на Большом проспекте, в трёх кварталах от вокзала — мы почти не говорили. Линевич показал — где казармы Восточно-Сибирского полка, где госпиталь, где штаб охранной стражи. Я кивал. Через десять минут приехали.
Дом штаба был — двухэтажный, каменный, с высокими окнами, с двумя часовыми у крыльца. Они отдали честь. Линевич ответил. Мы поднялись по широкой каменной лестнице на второй этаж. Линевич провёл меня в большую комнату с окнами на улицу — это была моя квартира на время приезда. Чисто, тепло, с печкой, с двумя кроватями (для меня и Северцова), с письменным столом у окна, со свежей водой в кувшине, с большой связкой свечей в подсвечнике.
— Устройтесь, Николай Иванович. Через час — ужин в моей квартире, на третьем этаже. Я приду за Вами.
— Хорошо, Николай Петрович.
Он вышел. Мы с Северцовым переоделись с дороги, умылись, привели себя в порядок. Я надел — обыкновенный мундир, без всяких орденов. Северцов — то же. Через час Линевич постучал.
— Прошу.
Мы поднялись на третий этаж. Квартира Линевича была — простая, без всякой роскоши. Три комнаты: кабинет с письменным столом и стенной картой Маньчжурии, во весь простенок; столовая со старым дубовым столом на восемь персон; и спальня, в которую я не заходил. Стены — деревянные панели, картины — две: портрет покойной императрицы Марии Александровны (Линевич, я знал, был — старый монархист, поклонник её ещё с шестидесятых годов) и литография какого-то немецкого пейзажа, видимо, ему подаренного. Никаких икон. У Линевича дома икон не было — это я отметил.
На столе стояло — закуска по-походному: солёные грузди, селёдка с луком, ломоть отварного языка, маринованные грибы, чёрный хлеб, бутылка водки в графине, мадера в графине помельче, два самовара (один уже кипел, другой ждал). Прислуживал — тот же костромской парень-денщик. На троих было накрыто — мне, Линевичу, Северцову. Северцов чуть смутился, что его за общий стол посадили на равных. Линевич сразу — простым движением — указал ему его место.
— Сергей Андреевич, прошу. У меня сегодня — без чинов. Николай Иванович и Вы — мои гости. По стопке за прибытие.
Сели. Денщик налил. Линевич поднял рюмку.
— Николай Иванович. С приездом.
— Спасибо, Николай Петрович.
Выпили. Я выпил полрюмки и поставил — Кречетов мне разрешил в дорогу одну рюмку в день и я её сейчас потратил. Линевич выпил всё. Северцов — половину. Закусили.
Минут двадцать ели в обыкновенной тишине, перемежая разговором о пустяках: о дороге, о Харбине, о погоде, о Михееве в Никольск-Уссурийском. Линевич рассказал — что у него с понедельника в гарнизоне началась эпидемия лёгкого гриппа, человек двести с температурой, к среде должны выздороветь. Я сказал — что Кречетов мне в дорогу дал порошков, и Линевич улыбнулся: «Кречетов у Вас в Хабаровске — это половина успеха».
После закуски подали — основное блюдо: котлеты с гречневой кашей, по-простому, как обыкновенно у Линевича. Он ел медленно, аккуратно, без всякой жадности. Я тоже. Северцов — голодный после дороги — съел свою порцию первый.
К концу ужина, после чая, Северцов — как было заведено у нас на серьёзные разговоры — встал.
— Николай Иванович, Николай Петрович. Прошу извинить. Я к себе.
— Спасибо, Сергей Андреевич. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, господа.
Он вышел. Дверь за ним притворилась мягко. Мы с Линевичем остались вдвоём.
Денщик принёс ещё чая. Линевич отослал и его.
— Иди отдыхай, Митя. Я сам справлюсь.
Митя поклонился, ушёл. В столовой стало совсем тихо. За окном выл лёгкий ветер. На стене мерно тикали стенные часы — большие, в дубовом футляре, с медным маятником. Линевич отодвинул чашку. Положил руки на стол.
— Ну вот, Николай Иванович. Я Вас слушаю.
Я улыбнулся.
— Николай Петрович. Я к Вам приехал не для того, чтобы Вы меня слушали. Я к Вам приехал — поговорить.
— О чём, Николай Иванович?
Я налил себе чая. Помешал ложкой. Подумал.
— Николай Петрович. Я Вам за три года ни разу не сказал — спасибо. Я Вам сейчас это говорю.
Линевич посмотрел на меня. У него на лице ничего не изменилось — он был не тот человек, у которого что-то меняется на лице. Но в глазах — что-то стало мягче.
— Николай Иванович. Это — взаимно.
— Я Вам — благодарен. За Цицикар. За Мукден. За то, что Вы Кондратенко в Артур подобрали без шума. За то, что Вы в декабре резерв на Ялу выставили без особого моего на то приказа, по одному намёку. За все эти годы, в которых я с Вами шёл в одной упряжке, и в которых — ни разу — не было между нами разлада. Это редко, Николай Петрович. Это очень редко.
Линевич долго молчал. Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. У меня в жизни — это первая упряжка, в которой я шёл с человеком на равных. Меня старшие — не любили. Меня младшие — боялись. С Вами — впервые — было — по-товарищески. Я Вам — тоже — благодарен. И никому, до этого вечера, тоже — не говорил.
  
Мы посмотрели друг на друга.
И тут — у меня, признаться, в этом возрасте, в этой коже, в этой жизни — впервые — глаза увлажнились. Не от выпитого. От того, что у меня за плечом сидел — человек, которого я в моей советской жизни знал по двум строчкам в учебнике, и которого я в этой жизни — узнал лично, и оказалось — это лучший из всех старых русских генералов, кого я мог себе пожелать. Простой, твёрдый, верный, без всяких амбиций сверх дела, способный молча принять чужую гипотезу и выставить по ней резерв на Ялу за два месяца до того, как этот резерв понадобится. Это — был — не «царский генерал из учебника». Это был — мой товарищ. И я ему — наконец-то — это сказал.