"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Я взял телеграмму. Прочёл.
«Хабаровск, генерал-губернатору. Передаю полученное от наместника Алексеева. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое января, около половины первого ночи местного времени, на внешнем рейде Порт-Артура атакована миноносцами японского флота, состав, согласно первичным сведениям, до десяти миноносцев, наша эскадра. Поражены минами: эскадренный броненосец „Цесаревич“, эскадренный броненосец „Ретвизан“, крейсер „Паллада“. Все три корабля получили серьёзные повреждения, подведены к берегу для устранения течей. Потери личного состава устанавливаются. Прочие корабли эскадры без повреждений. Эскадра на внутренний рейд переведена после атаки. Командующий флотом вице-адмирал Старк. С получением дополнительных сведений телеграфирую. Куропаткин».
  
Я прочёл два раза. Положил на стол.
«Цесаревич». «Ретвизан». «Паллада». Эти имена у меня в моей советской памяти стояли твёрдо. Все три повреждения учебниковые. Все три корабля выйдут из строя на несколько месяцев. Эскадра на оставшийся год оказалась наполовину обескровленной.
Я посмотрел на Будберга.
— Алексей Павлович.
— Слушаю.
— Чичагов телеграфировал?
— Чичагов телеграфировал в половине седьмого утра. Атаки на Владивосток не было. Отряд в боевом состоянии. Потерь нет. Иессен выходит в крейсерство сегодня днём на поиск японских транспортов в Японском море.
— Линевич?
— Линевич телеграфировал в восемь пятнадцать. Резерв на Ялу стоит в позициях. Корпус в полной боевой готовности. Подкрепления из Сибири пошли первым эшелоном.
— Зарубин?
— Зарубин телеграфировал в семь сорок. Курьерский путь на постоянном обслуживании. Связь Владивосток-Хабаровск-Иркутск без сбоев. Связь Хабаровск-Маньчжурия без сбоев. Связь Артур-Хабаровск, был перерыв с двух часов до пяти утра, восстановлена.
— Ясно. Значит, у нас всё на местах.
— Всё, Николай Иванович.
— Хорошо. Спасибо, Алексей Павлович. Идите отдыхать. Сейчас Вас сменит Селиванов.
Будберг поклонился, вышел.
Я сел за стол.
В кабинете было тихо. За окном стоял морозный солнечный январский день. На улице у штаба слышно было топот лошадей, голоса приказных, звон оружия.
Я открыл журнал.
На двадцать седьмом января записал короткой солдатской рукой:
«Война. Артур: потери, три корабля повреждены. Владивосток: без потерь. Маньчжурия на местах. Тыл на местах. Северный курьерский путь работает».
Закрыл журнал.
Подумал секунду.
Открыл снова. Дописал отдельной строкой:
«Алексеев не выводил флот на внутренний рейд заранее. Я его об этом не предупреждал. Не мог предупредить без раскрытия. Это на мне».
Закрыл.
Это была единственная запись за всю войну, в которой я что-то на себя записал. Я это записал для себя самого. Для того, чтобы никогда не забыть.
Манифест государя об объявлении войны пришёл двадцать восьмого января днём.
К вечеру у Успенского собора был молебен. Я туда пошёл в парадной форме, со всеми орденами. С Селивановым, Будбергом, Северцовым, городскими чинами, Соломиным. У собора собралась большая толпа народу: мещан, чиновников, купцов, солдат, баб с детьми на руках. Хабаровск гудел.
После молебна мы стояли на паперти, отвечали на поклоны. Купец Богомолов подошёл, поклонился низко, сказал:
— Ваше высокопревосходительство. Мы все за вами пойдём.
— Спасибо, Лука Иванович.
— И, если что, банька у меня ваша без всякой платы, сколько войны будет.
— Спасибо.
Подошла Антонина Сергеевна Воскресенская, приехала нарочно из Покровки на молебне стоять со мной. Поклонилась.
— Николай Иванович. Девочки Вам велели поклон передать.
— Спасибо, Антонина Сергеевна. Всем поклонитесь.
Она поклонилась, отступила.
Подошёл старый Хохо, нанаец с Уссурийского устья. Он за эти годы постарел, стал почти белый. Голос у него был тонкий, высокий, как у птицы.
— Ваше высокопревосходительство. Я пришёл сказать, что мой народ с тобой. Что нужно, мы все придём.
— Спасибо, Хохо. Не нужно пока. Будет нужно, позову.
Он кивнул. Поклонился. Отошёл.
Толпа медленно рассасывалась. Селиванов рядом со мной сказал тихо:
— Николай Иванович. Город за Вами.
— За нами, Андрей Николаевич. Не за мной.
Он кивнул.
Мы пошли обратно пешком, по Алексеевской, к губернаторскому дому. Шли медленно. Морозный закат стоял над Амуром оранжевый, плотный, без облаков. Мне за три года не было таких закатов прежде. Или были, но я на них не смотрел.
В прихожей Лукерья крестила меня четыре раза вместо обыкновенных трёх. У неё лились слёзы. Я её обнял тихо. Она плакала у меня на плече. Я её погладил по голове. Она успокоилась.
Поднялся в кабинет.
В кабинете у меня на столе лежала записка. От Северцова. На ней стояло: «Зайду после десяти. Если спите, не будите. С. С.»
Я посмотрел на часы. Было без четверти девять.
Я лёг на диван в мундире, закрыл глаза. Заснул мгновенно. Чугунным сном.
Северцов постучал в десять пятнадцать.
— Войдите.
Он вошёл. С тетрадью.
— Николай Иванович. Прошу прощения, что поздно.
— Садитесь, Сергей Андреевич.
Он сел в кресло у камина. Я Артемия попросил растопить камин днём, Артемий это сделал, теперь в нём горело берёзовое полено тёплым ровным пламенем.
Мы сидели некоторое время молча. Северцов раскрыл тетрадь, но не писал. Просто держал её на коленях.
— Николай Иванович. Я Вам что сказать пришёл.
— Слушаю.
— Я в эту ночь не спал. И в позапрошлую не спал. И в позапрошлую тоже. Я думал.
— О чём?
— О Вас. О том, что Вы три года над этим работали. И что вот оно пришло. И что мы все у Вас за спиной стоим.
Я посмотрел на огонь.
— Сергей Андреевич. Не за спиной. Рядом. Вы рядом стоите. Все. Это другое.
Он кивнул. Помолчал.
— Николай Иванович. У меня в голове одна мысль крутится. Я её Вам скажу, может быть, мне за неё стыдно потом будет, но сейчас скажу.
— Скажите.
— Я за Вас боюсь.
Он это сказал ровно. Без пафоса. Как служебное донесение.
— Не за войну. Не за то, что на фронте. Я за Петербург боюсь. За то, что после войны придёт. Я слышу, что Безобразов Вам что-то сказал в Петербурге. Вы не рассказывали. Но я Вас знаю три года, у Вас в этой поездке что-то задержалось в глазах.
Я долго молчал.
— Сергей Андреевич. Безобразов мне на прощание сказал, что мой выигрыш короток. Я на эту фразу обратил внимание. Я от неё не отмахнулся.
— И?
— И я над ней думаю. Я её слушаю. Что-то там за ней есть. Я пока не знаю что. Узнаю попозже.
Северцов кивнул.
— Николай Иванович. Я буду за Вами смотреть.
— Спасибо.
— И ещё одно. Можно?
— Можно.
— Когда будет после войны что-то крупное и Вам нужно будет Петербург, чтобы я был с Вами, Вы меня берите. Я Вам там пригожусь больше, чем здесь.
Я посмотрел на него. Молодое серьёзное лицо. Реденькая, с осени отрощенная бородка. Серые спокойные глаза.
— Беру, Сергей Андреевич. Беру.
Он встал. Поклонился.
— Спасибо, Николай Иванович. Я пойду. Завтра рано.
Он вышел.
Я остался один у камина.
Долго смотрел на огонь.
Думал об Алексееве, о его флоте на внешнем рейде. О тех матросах, что на «Цесаревиче» и «Ретвизане» этой ночью погибли, или утонули, или обожжены взрывами. У них были имена. Большая часть этих имён у меня в голове нет, никогда не было и никогда не будет. Я этих имён никогда не узнаю.
Они погибли этой ночью, пока я спал после Татьяниного сна.
Это теперь со мной навсегда.
Татьяна Ивановна мне во сне сказала «не виноват». Я ей поверил наполовину. На другую половину я себе это взял в счёт. Не для оправданий. Для того, чтобы впредь было легче тех, кого можно спасти, спасать.
  
Это была арифметика. Не этика. Не мораль. Арифметика старого солдата, который научился за сорок лет в двух жизнях, что у него на счету всегда есть те, кого он не уберёг, и те, кого уберёг. Что первая графа у него никогда не пуста, и вторая никогда не пуста. И что единственная задача — чтобы вторая за каждый год росла быстрее первой.