"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Я долго смотрел на этого человека. Не в глаза, а на сложенные на коленях руки. Тонкие, в венах, неуверенно лежащие.
— Константин Николаевич.
— Слушаю.
— Я Вам не за это пожму руку. За это Вам некому пожать руку. За это Вы себе сами пожали.
Я встал, обошёл стол, сел на стул рядом с ним. Не напротив, а рядом, как сидят с больным.
— Я Вам пожму руку за то, что Вы за эти годы много мне помогали. По переселенцам. По казакам. По хлебной ссуде в Виноградовке. По тысяче дел, в которых Вы могли мешать, а Вы помогали. И Вы сейчас здесь не передо мной с раскаянием. Вы здесь со мной за общим столом. Это большая разница.
  
Грибский поднял голову, посмотрел на меня. У него глаза были мокрые. Он не плакал, нет. У него просто слёзы стояли в глазах сами, как у старых людей бывает.
Я взял его сухую холодную руку в свою. Подержал.
Он кивнул. Молча.
Мы посидели так несколько минут. Без слов.
Потом он пришёл в себя. Снял очки, протёр платком. Надел обратно. Сказал деловым голосом:
— Николай Иванович. У меня к Вам два рабочих вопроса. По переселенцам и по гарнизонным запасам. Если позволите.
— Позволяю, Константин Николаевич. Слушаю.
И мы следующие два часа разбирали переселенцев и гарнизонные запасы. По списку. По цифрам. По уставу.
Уже к вечеру, прощаясь, на крыльце, под лучами низкого закатного солнца, я ему сказал:
— Константин Николаевич. Я в Хабаровске ещё пробуду до осени. Если Вам что-нибудь нужно, пишите частным письмом. Не по службе, а частным. Мне лично.
— Спасибо, Николай Иванович.
— И берегите себя. Я Вас прошу.
Он кивнул. Поклонился.
Я сел в коляску. Поехал в дом, где останавливался, к Зарубину.
С Зарубиным вечером мы сидели в его кабинете.
У Зарубина кабинет был не как у Грибского: проще, по-боевому, с большой картой Амура на стене, с двумя бамбуковыми удилищами в углу (Зарубин был страстный рыбак), с маленьким аквариумом с гольянами на подоконнике, и с фотографией покойного отца, старого казачьего урядника, над столом.
— Александр Степанович. Я к Вам об отдельном.
— Слушаю.
— Курьерский путь через Якутск. Селиванов Вам говорил?
— Говорил. У меня наряд готов. Я взял от моего полка двенадцать молодых казаков, из Албазинской и Игнашинской станиц, с лошадьми. Они зимой пройдут пробный маршрут: Благовещенск, Якутск, Олёкминск, Иркутск. К зиме должны вернуться, доложить. К весне четвёртого путь будет рабочий.
— Хорошо. Я Вам на это выделю отдельные средства из приамурского бюджета. Через Соломина. Не светите по обыкновенным каналам.
— Понял.
— И, Александр Степанович, последнее.
— Слушаю.
— Если будет что-нибудь у Грибского со здоровьем, телеграфируйте мне сразу. Я хочу, чтобы он был под доглядом.
Зарубин посмотрел на меня. Понял. Кивнул.
— Сделаю, Николай Иванович.
— И он мне последнее лето. Я хочу, чтобы оно у него было спокойным.
— Я понял.
Мы выпили по рюмке. Зарубин налил по второй. По третьей я отказался: мне завтра рано вставать на пароход. Он поднялся проводить.
На крыльце он сказал тихо:
— Николай Иванович. Я Вас не понимаю иногда. Зачем Вы Грибского так бережёте. После того, что он тогда хотел сделать.
Я долго смотрел в темноту над Амуром. Над тем берегом мерцали редкие огоньки китайских стойбищ. Была тёплая, тихая, поздняя весна.
— Александр Степанович. Если бы я берёг только хороших людей, я бы давно никого не уберёг. Грибский сейчас не тот, что был тогда. Сейчас он старик, в одиночестве, после потери жены, переоценивающий свою жизнь. Это другой человек. И этот другой заслуживает того, чтобы его старость прошла тёплой.
— Я понял.
— И, Александр Степанович.
— Слушаю.
— Это между нами. Никто не должен знать, что я про Грибского так думаю. Грибскому особенно. Он это знает без слов.
— Понял.
Мы пожали руки. Я ушёл наверх, в отведённую мне комнату. Лёг.
За окном был поздний майский вечер. Лягушки на Амуре пели. Где-то далеко на пристани гудел пароход, готовясь к утреннему отплытию.
Я закрыл глаза.
На обратном пути я стоял на верхней палубе «Сунгари» и смотрел, как уходит Благовещенск.
Уходила пристань. Уходила Триумфальная арка. Уходил длинный белый фасад дома военного губернатора. Уходил на крыльце этого дома сухонький, седой, в простой штатской куртке, по-домашнему, человек: Грибский провожал меня поднятой рукой, без слов, без всякого парада.
Я поднял свою в ответ.
И долго стоял у борта, пока город не скрылся за поворотом.
Потом сел в курительный салон. Северцов пришёл, сел напротив с тетрадью.
— Сергей Андреевич.
— Слушаю, Николай Иванович.
— Запишите в тетрадь отдельной строкой, что в Благовещенске двадцать третьего мая тысяча девятьсот третьего года Константин Николаевич Грибский пожал руку Николаю Ивановичу Гродекову, и между ними было между ними.
Северцов посмотрел на меня внимательно. Записал.
— А что между ними?
— А это, Сергей Андреевич, Вы не записывайте. Это Вам моя устная история. После меня кто-нибудь поймёт.
Северцов кивнул.
— Хорошо, Николай Иванович.
Он закрыл тетрадь. Положил перо в чернильницу.
За окном салона шёл пустой, серый, гладкий, ещё не вошедший в полную майскую силу Амур.
Я смотрел в окно.
У меня за эту весну стало прибыло.
Линевич обещал четверо суток до Харбина. Чичагов — десять тысяч лишних тонн угля и позднеевских ребят в особый список. Зарубин — двенадцать молодых казаков на путь через Якутск. И Грибский за плечом. Неприметно. Тихо. По-человечески.
У меня ещё оставалось девять месяцев.
В них нужно было закрыть Петербург.
Я подумал об этом спокойно, без всякого волнения. Подвинул к себе чашку чая, остывшего.
И пил остывший чай почти до самого Хабаровска.
  
Глава 3
 
В Петербург я выехал пятнадцатого июня.
В этот раз без Северцова. Я его оставил в Хабаровске продолжать с Ворониным социальную карту края, и ещё потому, что мне хотелось в Петербург поехать одному. Не одному в смысле без свиты — со мной были Артемий, Будберг и фельдъегерь Кузьмин, — а одному в смысле без своего личного биографа. Некоторые вещи Северцову пока не следовало видеть.
Дорога заняла двадцать дней. Транссиб ещё работал со срывами и задержками, особенно в районе Байкала, где зимний рельсовый путь по льду уже не действовал, а паромная переправа в июне работала через раз: лёд частично остался у северного берега и мешал маневру. Я провёл там двое суток в одном придорожном трактире, разговаривая с попутчиками. Среди них оказался молодой инженер путей сообщения, ехавший в Дальний на работу к Югович, и старый отставной полковник, возвращавшийся из Маньчжурии в Калугу к семье. Полковник двадцать лет прослужил в Туркестане, знал старого Гродекова лично, и я с ним четыре часа провёл за чаем, восстанавливая по его рассказам куски моей собственной официальной биографии, которые в пристальном тонком разговоре могли пригодиться. Он этого, разумеется, не знал. Он думал, что мы с ним тёпло вспоминаем. Он называл меня Николаем Ивановичем, как старого товарища.
В Петербург я прибыл пятого июля.
Город встретил меня белыми ночами, мокрой парящей теплынью с Невы, плотным запахом каменной пыли и конского пота, ровным грохотом конки на Невском, и тем особенным тяжёлым великолепием, которое летний Петербург прячет под тонкой плёнкой повседневности. Я этот Петербург знал по моей предыдущей здешней поездке (это была вторая, прошлой осенью), и потому уже не таращил глаза на гранитные парапеты и на золотую иглу Адмиралтейства. Я просто приехал. Гостиница была всё та же, «Европейская» на Михайловской.
  
В номере я успел только переодеться и принять ванну, как постучал швейцар. Принёс записку.
Записка была от Куропаткина.
«Дорогой Николай Иванович. С прибытием. Жду Вас сегодня в три пополудни на Мойке у себя обедать. Без чинов. К. А. Куропаткин».