"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Это было — второе лукавство. Никаких «общих восторгов» по моему отказу от аннексии в Петербурге не было. Я через Куропаткина знал, что моё письмо в августе вызвало в Министерстве иностранных дел недовольство, в Министерстве внутренних дел — раздражение, и только Витте с государем — поддержали. Безобразовский круг — был среди недовольных. Они на меня — были злы. Это я знал.
  
Значит, Абаза мне сейчас писал — не то, что думал, а то, что считал нужным мне сказать, чтобы расположить.
«В связи с сим, дорогой Николай Иванович, мы все здесь — позвольте мне говорить за нас всех — пришли к единой мысли. У нас в России, на пороге нового столетия, складывается совершенно особенная обстановка на Дальнем Востоке, требующая совершенно особенных людей и совершенно особенных решений. Мы — небольшая, но влиятельная группа, объединяющая лучшие умы и сердца, любящие Россию, — намерены в ближайшие годы взять на себя формирование общей дальневосточной политики Империи. Мы видим, что у Государя Императора есть личное доверие к Вашей персоне. Мы видим, что Ваш вес в правительстве с каждой неделей растёт. И мы — позвольте мне быть откровенным — хотели бы пригласить Вас в наш круг как полноправного и, не скрою, ведущего его участника».
Я отложил письмо. Подумал.
Вот, голубчик. Вот оно. Прямое приглашение.
'Сергей Юльевич Витте, наш высокочтимый министр финансов, с его линией мирных уступок и торгового приспособления, не понимает того, что мы видим ясно: Россия — на пороге великих исторических действий на Дальнем Востоке, и эти действия требуют — не уступок, не приспособления, не ходатайств перед Японией и Китаем, — а смелого шага вперёд, опирающегося на нашу военную мощь, наш моральный авторитет и нашу историческую роль в Азии. Мы — нынче — формируем то предприятие, через которое будем эту смелую линию проводить. Это — лесопромышленное товарищество в Северной Корее, в бассейне реки Ялу, при котором — подчёркиваю это особенно — будут учреждены охранные части. Эти охранные части — формально частные, фактически — несомненно военные — и явятся той ниткой, по которой Россия — без единой объявленной войны, без единого нарушения существующих договоров — закрепит за собой Корею, как до того закрепила за собой Маньчжурию через КВЖД.
Мы хотели бы — с Вашей помощью — провести через Военный совет вопрос о начале набора этих охранных частей с территории Вашего округа, под Вашим патронатом. Мы понимаем, что от Вас потребуются — особенные усилия и, не скрою, известные политические риски. Но мы — позвольте мне говорить совершенно откровенно — готовы, со своей стороны, обеспечить Вам в Петербурге такое положение, какого Вы и не ожидаете. У нас — связи в самых высоких кабинетах, включая, разумеется, кабинет Самого. Если Вы примете наше предложение — мы готовы провести через Государя Императора решение о Вашем переводе в Петербург с назначением, какое Вы изволите указать, не позднее конца сего тысяча девятьсот первого года'.
Я медленно отложил письмо.
Перевод в Петербург с назначением, какое я изволю указать. То есть — пост в правительстве. Может быть, военный министр. Может быть, министр-распорядитель по Дальнему Востоку. Что-то крупное.
В обмен — на охранные части в Корее. На участие в безобразовщине. На предательство Витте, Куропаткина, всего того курса, на котором я провёл последние одиннадцать месяцев.
Это было — крупное предложение. И — крупная провокация.
Я дочитал письмо до конца. Под конец Абаза писал — ещё мягче, ещё дружелюбнее, ещё настойчивее. Просил — ответить в течение двух недель, частным письмом, через специального курьера, который будет послан мне в Хабаровск. Подчёркивал — конфиденциальность, важность, личное доверие.
Подписался — «искренне Ваш и преданный слуга, А. Абаза».
Я свернул письмо. Положил его на стол. Постоял у окна. На улице — стояло начало апреля, начинал идти талый снег, Амур ещё стоял подо льдом, но кое-где уже проступали тёмные полыньи. Весна пошла.
Я думал — над письмом — час. Не сразу пошёл за пером. Пораздумал. Прошёл по кабинету. Постоял у льва. Сел обратно за стол.
И понял — что отвечать на это письмо мне сейчас не надо.
То есть — формально надо, да, конечно. Безобразов с компанией ждут ответа. Но ответ — не такой, какой они ждут. И — даже не любой ответ. Мне сейчас надо — не ответить им, а — поднять их письмо в Петербург, наверх, выше Абазы и выше Безобразова. К Витте, к Куропаткину, к государю.
Иначе — это останется частной игрой между ними и мной, и Абаза, получив мой отказ, придумает следующий ход. А я хотел — ход остановить. Окончательно. Чтобы безобразовцы по этому каналу — больше ко мне не лезли никогда.
И сделать это можно было только одним способом — превратить их частное предложение в открытый политический вопрос.
Я сел и написал — три письма.
Первое — Куропаткину. Короткое, на одну страницу. Излагал, что получил от Абазы предложение о сотрудничестве по корейскому проекту. Прилагал — копию его письма. Сообщал, что собираюсь ответить отказом, но прежде — представляю моё намерение Вам и через Вас государю.
Второе — Витте. Тоже короткое. Излагал, что получил от Абазы предложение, копию которого прилагаю. Сообщал, что считаю своим долгом — Ваше высокопревосходительство — поставить в известность.
Третье — самому Абазе. Очень короткое, на полстраницы.
'Многоуважаемый Алексей Михайлович.
Письмо Ваше получил. Внимательно прочёл. С большим уважением к Вам лично и к Вашему доверию вынужден ответить отрицательно. Считаю — по моим долгу командующего войсками округа и по моей совести — невозможным участвовать в предприятии, которое могло бы — по моему пониманию обстановки — поставить Россию перед угрозой военного столкновения с Японией ранее того срока, к которому мы будем к нему готовы.
Предложение о моём переводе в Петербург, изложенное Вами, благодарю и оставляю на дальнейшее усмотрение Военного министерства и Государя Императора.
Должен Вас уведомить, что копию Вашего письма в духе моей служебной обязанности направил его высокопревосходительству Военному Министру.
С искренним уважением, Н. Гродеков, генерал от инфантерии, командующий войсками Приамурского военного округа'.
Перечитал. Подумал. Не торопясь.
И — прибавил, отдельной строкой, в конце:
«Прошу принять моё личное соображение, что подобные приглашения целесообразнее впредь обсуждать на надлежащих ведомственных совещаниях, а не путём частной переписки».
Это — было щёлкало по носу. Прямое замечание Абазе, что его попытка обойти служебную субординацию — мной замечена и не одобряется. И — что его приглашение я воспринимаю как нарушение порядка.
Я подписался. Все три письма свернул, запечатал. Куропаткинское и виттевское — отправлю шифрованным курьером, через Иркутск, как обыкновенно. Абазинское — обыкновенной почтой.
Утром у меня в кабинете был Соломин — с обыкновенным дневным отчётом. Я ему передал три пакета.
— Аркадий Васильевич. Эти — отправить как обыкновенно. Куропаткинский и виттевский — шифрованной депешей. Абазинский — простой почтой.
Соломин взял. Посмотрел на меня. Не говоря ничего, кивнул и вышел.
Через десять минут он вернулся. Постоял у двери.
— Аркадий Васильевич?
— Ваше высокопревосходительство. Простите, что возвращаюсь. У меня — один вопрос.
— Слушаю.
— Я Вам — не задаю обыкновенно вопросов. Я обыкновенно — исполняю. Но сейчас — позвольте.
— Прошу.
— Письмо Абазы — Вы получили вчера в утренней почте. Я его — в журнал не вписывал, потому что оно было адресовано Вам лично. Я могу — Вам как адресату — ничего о нём не говорить, и я никому ничего о нём не скажу. Но если Вы — отправляете копию в Петербург, военному министру, по служебному порядку — я должен бы записать в журнал входящее письмо от Абазы. Иначе у меня — потом — будут вопросы со стороны проверяющих.
  
Соломин говорил спокойно, ровно. Это был — рабочий вопрос канцеляриста, не более.