"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Селиванов посмотрел на меня внимательно.
— Николай Иванович. С переселенцами — у нас в крае всё непросто. Я бы Вам предложил — поговорить во Владивостоке с одним человеком. Доктор Григорий Фёдорович Воронин. Он там практикует уже двенадцать лет, по переселенческим колониям ездит регулярно. Знает положение лучше любого казённого инспектора. И — простите за прямоту — он знает положение по особенному, потому что сам когда-то был в Сибири на каторге, политическим, после освобождения остался на Дальнем Востоке.
  
— Народоволец?
— Он не скрывает. У нас в крае это уже — не помеха. Он — человек серьёзный, медицинский. Я его сам несколько раз привлекал — для медицинской комиссии при штабе, по эпидемиям. Хороший врач, спокойный человек. По политическим взглядам — не агитатор, нынче человек — частный.
— Спасибо, Андрей Николаевич. Я с ним встречусь.
Селиванов кивнул. Помолчал. Потом — впервые за всё наше знакомство — сказал что-то, что было не служебным.
— Николай Иванович. Я Вам — последнее. Вы, я знаю, к ссыльным — относитесь по-человечески. Это редкость в нашем кругу. Я лично — ничего против не имею. Но у Вас — есть там, в Петербурге, люди, которые Ваши встречи с ссыльными могут использовать против Вас. Я бы Вам посоветовал — не показывайтесь с Ворониным официально. Поговорите частно. Он — поймёт.
Я посмотрел на Селиванова. У него — на лице — была рабочая, без эмоций, серьёзность.
— Спасибо, Андрей Николаевич. Я учту.
— Спасибо, Николай Иванович.
Он встал, простился, ушёл. Я остался у камина один.
Дрова в камине трещали. Поленья горели — крупные, дубовые, с густым жёлтым пламенем. Я сидел в кресле, смотрел в огонь. И подумал: вот, голубчик. Вот тебе и Селиванов. Он, оказывается, всё видит. Он по мне за полгода — прочитал больше, чем я думал. Он понимает, что я к ссыльным относиться буду по-другому, чем обыкновенный генерал-губернатор. Он мне — даёт совет, не как подчинённый начальнику, а как друг другу. Он Воронина мне выдаёт — не как опасного человека, от которого надо держаться подальше, а как нужного, к которому надо подойти осторожно.
Это было — то, чего я в семьдесят шестом году в советской армии тоже не нашёл бы. Чтобы старший штабной офицер моему другу — давал совет, как осторожно встретиться с человеком, чьи взгляды этому штабному офицеру — не близки, но которого этот офицер уважает.
Это было — другая Россия.
Я сел поглубже в кресло. И — подумал, не торопясь, что я в эту другую Россию, оказывается, врастаю — не только через мундир, но и через — людей. Селиванов — другая Россия. Чичагов — другая Россия. Кречетов — другая. Бачурин — другая. Чубарь — другая. Зарубин — другая. И все вместе они — то, ради чего я тут.
Третьего января девятьсот первого года я отбыл в поездку.
Маршрут — Хабаровск, Никольск-Уссурийский, Спасское, Раздольное, Никольск-Уссурийский, Владивосток. Со мной — Северцов, Будберг, Артемий, конвой. Едем по железной дороге — Уссурийская дорога к этому времени работала уже три года, поезда ходили медленно, но регулярно. Я в вагоне устроился — со столом для бумаг, с койкой для Артемия, с купе для Северцова и Будберга. На станциях — иногда выходил, иногда нет, в зависимости от настроения.
Хабаровск к началу января стоял в полном зимнем убранстве. Снег — белый, без серого оттенка, какой у него бывает в Подмосковье, лежал ровно, по-сибирски. Амур замёрз — так, что по льду ходили обозы и по прилёгшему берегу даже стояли катания на санях. Морозы держались — за двадцать пять градусов, к концу декабря были и за тридцать, но я к ним привык — у нас в Хабаровске и в Сибирцеве в семидесятых тоже было так. Тело Гродекова, как ни странно, мороз переносило хуже моего лопатинского — оно у меня к зимним температурам было слабее, я сильнее простужался, спал хуже. Кречетов на это плечами пожимал: «Возраст, ваше высокопревосходительство». Возраст — да.
В Никольск-Уссурийский мы прибыли пятого января. На вокзале меня встречал Линевич — он к этому времени уже вернулся из Маньчжурии, оставив там Реннекампфа на правах временно командующего, и снова — стал атаманом Южно-Уссурийского отдела. Он был — прежний, высокий, плотный, седоусый, с весёлыми глазами и с крепким объятием.
— Николай Иванович! С генералом от инфантерии тебя!
— Спасибо, Николай Петрович.
— Пойдём, пойдём, у меня в штабе уже всё готово. И квартира тебе на эту неделю — у меня в гостевой.
— На пол-неделе. Дальше — в Спасское и Раздольное.
— На пол-неделе так на пол-неделе. Главное — поговорим.
Мы поговорили. Линевич — за полгода с тех пор, как я его в последний раз видел в Благовещенске — постарел, я заметил. Видно, маньчжурская кампания и ему далась нелегко. Но — голос у него был крепкий, и шутки были крепкие, и взгляд — крепкий. Он — выдержал.
В Никольск-Уссурийском я пробыл четыре дня. Осмотрел два полка стрелков, казачью школу подростков, гарнизонный лазарет. В лазарете — встретил доктора Воронина.
Это было — частным образом. Я попросил Линевича устроить мне встречу — без объявления, не как с медицинским чином, а как с приватным лицом. Линевич это устроил — пригласив Воронина к себе домой на чай, и оставив нас вдвоём в гостиной на час, под предлогом срочной служебной отлучки.
Воронин был — невысокий, плотный, лет пятидесяти, с круглой лысой головой, с тёмной бородой по горло, с маленькими карими глазами за очками в простой стальной оправе. Лицо — простое, без всякой одухотворённости, какую часто приписывают политическим деятелям. Глаза — спокойные. Руки — большие, грубоватые, в венах. Он сидел в гостиной Линевича за чаем, в стареньком сюртуке без всяких украшений, и смотрел на меня с обыкновенной врачебной внимательностью — как смотрят на пациента, ещё не зная, на что тот жалуется.
— Григорий Фёдорович, — начал я. — Спасибо, что пришли.
— Не за что, ваше высокопревосходительство. Я пришёл потому, что Николай Петрович попросил, и потому, что Селиванов о Вас написал. Селиванова я уважаю.
— Селиванов о Вас тоже хорошо отзывается.
Воронин усмехнулся — короткой, скупой усмешкой человека, который много лет уже ничему не удивляется.
— Я думаю, ваше высокопревосходительство, что Вы хотите со мной поговорить о переселенцах. Так Вам, я полагаю, передал Селиванов.
— Так.
— Ну так — слушайте.
И он мне — рассказал. Я слушал, не перебивая. Воронин говорил — спокойно, ровно, как читают доклад в комиссии. Без надрыва, без агитации, без всякого политического оттенка. Он мне излагал положение переселенцев в Уссурийском крае — как медицинский диагноз, точно и сухо.
Положение было — нехорошее. Из тех, кто за последние десять лет приехал на Дальний Восток из Малороссии, Воронежской губернии, Тамбовской — около тридцати процентов уже разорились и либо вернулись, либо ушли работать на железную дорогу или в город. Ещё тридцать процентов — едва сводят концы с концами. Только треть — в общем, обустроились, имеют землю, скот, дома, что-то откладывают. Причины разорения — простые: казённые ссуды на переселение даются маленькие и под высокий процент; земля даётся неудобная, без расчистки; местные условия — суровые, к ним нужно приспособиться, а инструкций нет; помощь от казны — формальная, через чиновников, которые сами не выезжают на места.
— Григорий Фёдорович. Что бы Вы — на моём месте — изменили?
— Я бы, — Воронин помолчал, — я бы, ваше высокопревосходительство, сделал две вещи. Первая — увеличил беспроцентные ссуды и ввёл систему отсрочек до пяти лет. Это даст переселенцам — встать на ноги. Второе — учредил бы при каждом переселенческом участке постоянного агронома, а лучше — двух, с правом самостоятельных решений по землеустройству. Это снимет бюрократическую нагрузку, с которой сейчас приходится бороться три месяца, чтобы получить разрешение на постройку колодца.
  
— Учту. И ещё — Григорий Фёдорович. Я хочу с Вами договориться об одной вещи. Если Вы согласитесь — хорошо. Если нет — я Вас не задерживаю.