"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

В связи с положением Военный Совет на ближайшем заседании планирует представить Вас к производству в чин генерала от инфантерии и к награждению. Подробности сообщу по получении.
Прошу также Вас ответить на следующий вопрос: считаете ли Вы возможным и нужным просить о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура? У некоторых здесь, в Министерстве иностранных дел, такие предложения имеются.
  
С искренним уважением, А. Куропаткин'.
Я прочитал письмо два раза.
«Гродеков — единственный, кто не опозорил мне империи». Государь — сказал. Лично. Это было — больше, чем рескрипт «помоги Вам Бог». Это было — фактическое спасение моего положения на Дальнем Востоке на ближайшие годы. Государь меня — поддерживал не как одного из своих генералов, а как — личное доверенное лицо.
И — производство в генерала от инфантерии. Чин по Гродекову — реальный, в моей истории он его получил в декабре девятисотого. Сейчас, видимо, в августе. Это значит — реальность движется быстрее, чем в моём учебнике, или моё лето в Маньчжурии Гродеков прошёл — лучше.
И — последний вопрос. Об аннексии правобережья.
Я отложил письмо. Подумал. Это, голубчик, был — пробный камень. У меня в моей истории, в моей реальности — Гродеков-настоящий тридцать первого июля тысяча девятисотого года телеграфировал Куропаткину: закрепить за нами всю полосу правого берега. Куропаткин и государь тогда отказали. Гродеков-настоящий — поторопился, погорячился, поддался общему настроению.
А я — Гродеков-новый — не торопился. И не телеграфировал. И мне сейчас — Куропаткин предлагает сам. И ждёт, что я отвечу.
Я взял лист бумаги. Подержал перо.
'Многоуважаемый Алексей Николаевич.
Письмо Ваше получил с глубоким удовлетворением. Слова Государя — для меня — высочайшая награда, какой я когда-либо удостаивался. Прошу Вас передать Государю Императору моё нижайшее благодарение и заверение в неизменной верности.
По поводу предложения о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура — позвольте мне ответить со всем возможным почтением — отрицательно.
Соображения мои таковы. Полоса правого берега Амура, населённая преимущественно мирными китайскими крестьянами, в военном отношении не даст нам никаких преимуществ, не уже имеющихся в условиях нынешнего нашего расположения по левому берегу. Контроль за судоходством по Амуру у нас и так — полный. Стратегические коммуникации — обеспечены. Правый же берег, в случае его присоединения, потребует для своей охраны значительных дополнительных войск, которые сейчас нужнее в иных направлениях.
Политически, ваше высокопревосходительство, такое присоединение подаст Цинской империи и сопредельной с нею Японии повод к новым опасениям и новым военным приготовлениям. Я полагаю, что после нынешней кампании Россия должна продемонстрировать — в первую очередь Японии — что наше присутствие в Маньчжурии и Корее носит ограниченный характер и не имеет целью дальнейшую экспансию. Это, по моему мнению, существенно облегчит наши отношения с Японией и снизит вероятность военного столкновения с нею в ближайшие годы — столкновения, которого я по нынешнему состоянию наших войск и флота на Тихом океане считал бы — крайне нежелательным.
Поэтому со своей стороны я ходатайствовал бы — о возвращении к довоенным границам, при сохранении за Россией только тех прав по содержанию КВЖД и охране её полосы отчуждения, которые были закреплены за нами договором 1896 года.
С искренним уважением и преданностью, готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.
3 августа 1900 года'.
Перечитал. Подумал. Ничего не правил.
Отправил почтовым курьером — на этот раз даже не шифрованной депешей, потому что в этом письме не было ничего, что нужно было бы скрывать. Наоборот — пускай его читают. Пускай в Министерстве военном, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве финансов прочтут, что приамурский генерал-губернатор отказывается от аннексии, ходатайствует о мире, заботится о Японии. Пускай Витте узнает. Пускай безобразовцы — тоже узнают. И пускай обозлятся.
К вечеру третьего августа я вернулся в Хабаровск.
Город был — мой. Совсем мой. Я в нём, оказывается, не был — сорок дней. Без двух. И, въезжая в коляске на Соборную площадь, я смотрел на знакомые крыши, на знакомые лавки, на белый Успенский собор — с тем чувством, с каким приезжают домой после долгого отпуска. Не как на работу, а — как домой.
У моего жёлтого дома меня встречал Соломин. Он был — прежний, ровный, спокойный, со сложенными руками за спиной.
— С возвращением, ваше высокопревосходительство.
— Спасибо, Аркадий Васильевич. Расскажите кратко.
— В крае — спокойно. Все распоряжения, отданные Вами по округу за это время, исполнены. Хабаровск — без происшествий. Канцелярия работает. Корреспонденция — за две недели — лежит у меня, я её разобрал, отделил срочную от обыкновенной, обыкновенную — могу подавать постепенно.
— Спасибо. Сегодня — ни одной бумаги. Завтра — самые срочные, не больше десятка. Послезавтра — всё остальное.
— Слушаюсь.
— И — Аркадий Васильевич. Я Вам безмерно благодарен.
Соломин впервые за всё наше знакомство — позволил себе короткий поклон, не служебный, а — человеческий. Очень короткий, ровно настолько, чтобы я заметил.
— Ничего, ваше высокопревосходительство. Это — наша обыкновенная работа.
— Не обыкновенная. Идите, голубчик. Отдыхайте.
Он ушёл. Я поднялся в дом.
Артемий встретил меня в передней — в чёрной поддёвке, как всегда, со счастливым красным лицом.
— Ваше высокопревосходительство. С возвращением. Я Вам тут ванну распорядился — горячую. И ужин Феодосия Сергеевна на рабе — холодная курица с рисом и жжёная груша на десерт.
— Ванну, ужин — потом. Сейчас — мне в кабинет одного. Полчаса.
— Слушаюсь.
В кабинете на меня смотрел лев. Пресс-папье на столе — на своём месте, рядом с чернильницей, рядом с серебряным ножом-дельфинчиком. Ничто за сорок дней не сдвинулось ни на ноготь. Артемий, видимо, протирал пыль регулярно.
Я сел в кресло. Положил перед собой пустой лист.
И долго смотрел на пустой лист.
Я только что — закончил кампанию. По уставу я должен был — представить Куропаткину итоговое донесение на трёх или четырёх страницах. Я его — напишу через день, через два, после того как разгребу почту и отдохну. Сейчас я хотел — другого. Я хотел сесть в этом кресле и подвести — для себя — итог.
Я подумал. Потом — взял перо и начал писать. Не Куропаткину. Себе. Не по форме, без шапки, без подписи.
'Третье августа тысяча девятисотого года.
Прошло три месяца со дня моего прибытия. За это время сделано:
Округ подготовлен к войне без объявления войны. Двенадцать тысяч штыков и три тысячи шашек приведены в боевую готовность. Пятнадцать орудий перемещены с тыловых складов в передовые позиции. Запасы доведены до полной нормы. План мобилизации составлен и утверждён. Канцелярия работает без сбоев в моё отсутствие.
Куропаткин — мой союзник. Витте — открытый канал, без прямой переписки. Государь — лично поддерживает. Безобразовцы — пока не имеют ходу против меня лично, хотя ведут работу против моего курса.
Чичагов — мой человек по Владивостоку и Корее. Селиванов — по штабу. Зарубин — по Благовещенску. Линевич — по Маньчжурии. Реннекампф — под наблюдением, удержался от эксцессов. Грибский — рабочее доверие, переоценил меня. Кречетов — спас моих эвакуированных. Соломин — выдержал самостоятельную канцелярию в моё отсутствие. Северцов — растёт в собеседника. Будберг — растёт в офицера для поручений.
  
Бачурин — мой по этнографии. Чубарь — мой по казачьим делам. Замятин — мой по флоту.
Благовещенская кампания: четыре тысячи семьдесят два эвакуированных, четверо умерших в лагере, остальные — вернулись по домам. Перестрелка с правого берега — два убитых из мирного населения. Артиллерийская дуэль выиграна. Город — не разрушен.