"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Закрыл. Сунул в ящик.
И подумал — глядя на льва, который смотрел на меня уже совсем по-человечески: ну вот, голубчик. Часть вторая — закрыта. У нас есть круг, есть план, есть деньги, есть рескрипт. Дальше — гроза.
Гроза, я знал, начнётся через месяц с небольшим. У меня было на подготовку — ещё пять, может быть, шесть недель. И за эти недели — нужно было собрать всё, что у меня есть, в один кулак. Чтобы первого июля, когда с того берега полетят снаряды, у меня в Благовещенске стояло не то, что было в моём учебнике истории, а то, что я сам туда, по крупице, по неделе, по решению, выстроил.
  
Чичагов — седьмого июня. Это первая большая встреча. С ним — нужно говорить долго и подробно. Селиванов — уже мой. Зарубин — уже мой. Грибский — под подпиской. Линевич — за плечом. Куропаткин — поддерживает. Витте — заинтересован.
Если у меня всё это сложится — у меня в июле будет другая страна, чем была в учебнике.
Я встал из кресла. Прошёлся по кабинету. У окна остановился. Хабаровск за окном жил своей обыкновенной жизнью. Соборная площадь, набережная, лавки, телеги, мальчишки с удочками, китайский торговец с тележкой капусты. Город спал и просыпался, не подозревая, что у его генерал-губернатора в верхнем ящике стола лежит пакет с собственноручной припиской государя.
«Помоги Вам Бог».
— Помоги, голубчик, — сказал я тихо. — Я постараюсь.
И пошёл вниз — обедать. У меня сегодня впервые за месяц было ровно по уставу.
  
Глава 10
 
Две недели прошли быстро.
Это, в общем, главное, что я могу сказать про последний отрезок мая и первую неделю июня тысяча девятисотого года. Я работал по двенадцать часов в сутки, иногда по четырнадцать, и ложился спать с одной мыслью — что не успел сделать сегодня всего, что должен был. Утром вставал с другой — что и сегодня не успею. Между ними — день, заполненный донесениями, телеграммами, совещаниями, поездками в штаб, инспекциями складов и каких-то ангаров на пристани. Иногда я под вечер сидел в кабинете и думал, что у меня в голове — каша. Из приказов, из имён, из цифр, из расписаний поездов от Иркутска. Я её разгребал по ночам, в тетрадке, которая у меня уже подходила к концу — пора было заводить вторую.
К седьмому июня — дню, на который я ждал Чичагова — у меня по округу было сделано следующее.
Запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске и Никольск-Уссурийском доведены до полной нормы. В Благовещенске Зарубин телеграфировал, что у него к десятому числу будет тоже норма — последняя баржа с патронами шла к нему по Амуру, должна была прибыть на днях. Орудия — два полевых трёхдюймовых и одно шестидюймовое — уже стояли на батареях, под расчётом унтер-офицера Пирогова, обученного при моём начальнике артиллерии полковнике Кодинцове за две недели интенсивных занятий. Кодинцов докладывал мне, что Пирогов — действительно золото, и что расчёты уже стреляют не хуже, чем стрельбой с двухлетней выучки. У меня по этому поводу было приятно на сердце.
Пароходный флот Амурско-Уссурийской флотилии — приведён в готовность. Все семь имеющихся пароходов прошли осмотр механиков, заправлены углем по полной, экипажи на местах. Капитан Замятин с моего «Великого Князя Владимира Александровича» — на нынешнее время был неофициально привлечён к работам по флотилии, как опытный речной судоводитель. Я ему, помимо обыкновенного жалованья, обещал вне очереди представление к чину капитана первого ранга, если он согласится оставаться в Хабаровске на лето. Он согласился.
Пограничные караулы на Амуре и Уссури — удвоены, без объявления. Это сделал лично Селиванов — с минимумом бумажной возни, под видом обыкновенной летней практики казачьих сотен.
Дополнительные помещения для войск — в Хабаровске мы освободили два больших склада на пристани, провели в них элементарное обустройство (нары, печки), и теперь у меня была дополнительная казарменная ёмкость на полк. В Благовещенске — Грибский, по моему запросу, договорился с городской управой о временном переоборудовании двух гимназий и одного купеческого особняка — на случай, если придётся срочно размещать прибывающие части.
Летние сборы казачьих сотен — объявлены, под обыкновенным предлогом, и идут плавно. У Линевича в Никольск-Уссурийском — две сотни уже на сборе, с двадцать пятого мая. У атамана Уссурийского войска — три сотни. На Амуре, у атамана Покровского округа войскового старшины Чубаря — две сотни. Чубарь, между прочим, прислал мне частное письмо, в котором сообщал, что школа для девочек в Покровке начинается осенью, в особом помещении, выделенном местным купцом по имени Громов. Учительница нашлась — выпускница хабаровской женской прогимназии, по фамилии, не буду в скобках, дочь местного псаломщика, готова приехать в августе. Это, по справедливости, в моих делах за две недели было — не самое крупное, но самое тёплое. Я положил Чубаря Луку Тарасовича в особый список, в голове, под пометкой «свой человек по делу».
Оперативный план Селиванова — переписан набело со всеми моими и его поправками, прошит, подписан мной и Селивановым, лежит в железном шкафу штаба под двумя замками. Копия — у меня в кабинете, в верхнем ящике стола, рядом с пакетом Куропаткина.
Чичагов в этом списке имел отдельную важность. Чичагов был — недостающим звеном по моей южной — морской — части. Все мои предыдущие приготовления касались Маньчжурии, Амура, Уссури. Никольск-Уссурийского, Благовещенска, Хабаровска. Это было — не вся карта. Вторая половина карты — Владивосток, Уссурийский залив, Корея — у меня была сейчас почти не охвачена. И эту часть мог закрыть только Чичагов.
Поэтому я ждал его с особенным вниманием.
Восьмого июня — седьмого, как Чичагов писал, не получилось, его задержал шторм в Татарском проливе на пути из Владивостока в Хабаровск — вечером в восьмом часу к моему дому подъехал тарантас, и в гостиной у меня появился человек, какого я ещё не видел.
Чичагов был — высокий, худощавый, очень прямой в осанке, лет под пятьдесят. Лицо у него было — узкое, благородное, с тонким орлиным носом, с серо-голубыми, очень внимательными глазами, с короткой, аккуратно подстриженной русой бородой. Военный мундир сидел на нём — как у людей Пажеского корпуса, с особенной выправкой, без всякой мужицкой грубости. Голос — мягкий, спокойный, с лёгкой петербургской интонацией. Если у Селиванова было — лицо служаки-кадровика, у Зарубина — кадровика-полковника, у Грибского — лицо военно-административной выправки, у Линевича — простое лицо старого приятеля, то у Чичагова было лицо — петербургского интеллигента, по случайности оказавшегося военным.
Я к нему вышел в гостиную в обыкновенном будничном кителе, без шпаги. Чичагов поклонился мне ровно так, как офицеру старшему в чине положено, но по-человечески, без подобострастия.
— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Простите, что задержался.
— Здравствуйте, Николай Михайлович. Шторм в проливе — не ваша вина.
— Совершенно верно. Однако я ехал и волновался, что заставляю Вас ждать.
Я хохотнул. Он улыбнулся мне — короткой, скромной улыбкой человека, привыкшего обмениваться вежливостями без всякого внутреннего напряжения.
— Прошу к столу. Артемий, принимай гостя.
За ужином — простой, рисовый суп, рябчики на гарнире, варенье с белым хлебом — мы разговаривали о пустяках. О дороге, о владивостокском обществе, о том, что в Татарском проливе в первой декаде июня обыкновенно случаются последние весенние шторма, после чего открывается лето. О профессоре Позднееве из Восточного института — он, оказывается, недавно вернулся из поездки в Японию, привёз новые материалы, и Чичагов с ним лично виделся накануне отъезда. О моём здоровье — Чичагов ненавязчиво осведомился, я ему столь же ненавязчиво ответил, что чувствую себя гораздо лучше, чем месяц назад. Всё это было — обыкновенный светский разговор, в котором мы оба прощупывали друг друга.
  
После ужина я предложил перейти в кабинет. Артемий принёс туда чай и тонкие сухарики — ничего больше. Мы сели в кресла друг напротив друга. Чичагов отказался от папиросы, я её не предлагал. Он пил чай, я пил чай. Между нами стояла лампа под зелёным абажуром.