"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Столыпин?
— Не знает.
— Куропаткин?
— Не знает.
— Ленин?
— Не знает.
Государь долго молчал.
— Николай Иванович. Это материал, который у Вас в кругу четыре человека. Это серьёзно.
— Это серьёзно, Государь. Потому я Вам и приношу его в этом виде. Не публично. Не через канцелярию. Не через Совет министров. Через моё личное приношение.
— Я это понимаю.
Государь долго смотрел на папку. Потом перевёл взгляд на меня.
  
— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос.
— Слушаю.
— Вы у меня в моей жизни — тот человек, к которому я в этом году привык прийти с тяжёлыми моментами. Я об этом Вам говорил в мае одиннадцатого. Сейчас Вы мне приносите тяжёлый момент сами. Я Вас за это не упрекну. Я Вам сейчас скажу: у меня к Вам доверие после этого приношения не убывает. У меня оно прибавляется. Потому что Вы пришли с этим ко мне, а не к Думе, не к прессе, не к Столыпину. Вы пришли ко мне как к старшему. Я это ценю. Я Вам в этом отвечу: я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник. Я постараюсь.
Я долго смотрел на государя.
У меня в груди ёкнуло.
— Государь.
— Слушаю.
— Я Вас об этом ответе не просил. Вы мне его сами дали. Это для меня сегодня — самое крупное, что в этом дне случилось.
— Я знаю.
Мы пожали руки. Государь обнял меня на прощание.
Я вышел в переднюю. Артемий ждал.
— Артемий. Едем.
— Едем.
В коляске я долго молчал. Я думал, что у меня сегодня в Александровском дворце случилось то, чего я в моём плане давно ждал, и что у меня случилось лучше, чем я ожидал. Я ждал, что государь возьмёт папку. Он взял. Я ждал, что государь у меня спросит круг знающих. Он спросил. Я ждал, что государь у меня попросит время на чтение. Он попросил. Это всё было по моему расчёту.
Я не ожидал того, что он мне сегодня сказал в конце. Что у него ко мне доверие после этого приношения не убывает, а прибавляется. Что я к нему пришёл как к старшему, и что он мой материал прочтёт как старший, а не как родственник.
Это было крупное. Это было то, ради чего я в эту жизнь пришёл шестого мая девятисотого года в Хабаровск. Чтобы у государя в моменте крупного государственного выбора у него рядом был человек, к которому он не как к министру, а как к старшему.
У меня сегодня это получилось.
Я в коляске закрыл глаза. У меня по щеке текла слеза. Артемий молчал.
Дома Северцов меня встретил у двери. Он на меня посмотрел внимательно.
— Николай Иванович.
— Сергей Андреевич.
— Папку?
— Принял. Будет читать три дня. Вызовет на четвёртый.
Северцов кивнул. Не сказал больше ничего. Помог мне снять пальто.
Я поднялся в кабинет. Сел в кресло у камина. Артемий принёс самовар.
Сосо пришёл через час. Без записи. Сел напротив.
— Николай Иванович.
— Слушаю.
— Расскажете?
— Расскажу.
Я ему рассказал. Подробно. С каждой фразой государя. С каждым моим ответом. С пожатием руки. С объятием на прощание. С последней его фразой про «доверие не убывает».
Сосо слушал, не перебивая.
Когда я закончил, он долго молчал.
Потом сказал:
— Николай Иванович. У меня к этому одно слово.
— Слушаю.
— Это редко.
Я посмотрел на Сосо.
— Что редко?
— Что у государственного человека на крупном моменте у него рядом тот, к кому он как к старшему. Это в государственной истории редко. У Александра Второго рядом таких не было. У Александра Третьего рядом таких не было. У этого Николая до Вас рядом таких не было. Сейчас есть. Это, Николай Иванович, — Ваша заслуга. Не плана. Не папки. Не подготовки. А Вашей.
Я долго молчал.
— Иосиф Виссарионович.
— Слушаю.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы пожали руки.
Сосо ушёл к одиннадцати. Я остался в кресле.
Татьяна Ивановна в эту ночь мне приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.
— Сергей.
— Таня.
— Сегодня крупный день.
— Я знаю.
— У тебя получилось.
— У меня получилось не сегодня. У меня получится через три-четыре дня, когда государь прочтёт.
— Нет, Сергей. У тебя получилось сегодня. То, что государь прочтёт, — это его работа. Твоя — то, что он у тебя сегодня принял папку и сказал, что он её прочтёт как старший. У тебя сегодня получилось.
— Таня.
— Что, Сергей?
— Я устал.
— Я знаю. Поспи.
— Я посплю.
Я в этом сне закрыл глаза. Когда я открыл, у меня в кабинете было утро, я в кресле, прикрытый пледом, Артемий разводит огонь в камине.
— Артемий.
— Слушаю.
— Какой сегодня?
— Двадцать четвёртое марта, ваше высокопревосходительство. Воскресенье.
— Я в кресле всю ночь?
— Всю ночь. Я Вас не будил.
— Хорошо.
— Завтракать будете?
— Буду.
Я подошёл к окну. За окном был утренний мартовский Петербург. На Неве лёд уже подтаял, на нём чёрные полосы. На Каменноостровском первый утренний обыкновенный извозчик. Над городом висело тонкое серое утреннее небо.
Я подумал, что у меня сегодня воскресенье. Что государь у меня в Александровском дворце с папкой. Что у меня впереди три дня ожидания, и потом четвёртый день — вызов.
Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.
Записал короткой строкой:
«Двадцать третье марта двенадцатого года. Папка у государя. Принял. Будет читать. Сказал: „Я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник“. Это сегодня сделалось. Дальше — четыре дня ожидания. Я в них работать буду как обычно, чтобы не сходить с ума».
Закрыл тетрадь.
Сел работать.
Артемий принёс завтрак.
За окном начинался обыкновенный воскресный день.
  
Глава 10
 
Государь читал папку три дня.
Я это знал не потому, что мне кто-то сообщал. Я это знал потому, что на протяжении трёх дней — с двадцать четвёртого по двадцать шестое марта — от государя не приходило ничего. Ни записки. Ни вызова. Ни вопроса через Граббе или через кого другого. Была только тишина, в которой я, по моей привычке, продолжал работать как обычно.
Сосо эти три дня обходил мой кабинет стороной. Он понимал, что мне в эти дни внешнего разговора не нужно. Он оставлял у двери свои утренние сводки — короткие записки об обстановке в прессе, в Думе, в партийном круге — и уходил. Вечером мы пили чай молча. Я был ему за это благодарен.
Артемий топил печь. Приносил завтрак. Уносил посуду. Никого не пускал без записки.
Я работал.
Я в эти три дня дочитал давно отложенный отчёт Микояна о торговых путях через Кавказский хребет, который Сосо ещё в феврале положил мне на стол с пометой «если будет время». Время нашлось. Я его прочёл с карандашом. Написал Сосо короткую записку: «Хороший отчёт. Пусть к нему добавит сведения по железнодорожным проектам через Военно-Грузинскую дорогу. Мне нужно понимать, что у нас там реально строится». Сосо через час ответил: «Принято».
Я написал несколько писем по хабаровским делам. Один от Селиванова запрос по поводу армейских учений в Приамурском округе требовал ответа, и я его написал. Один вопрос от Колчака — флот и дальневосточные порты — требовал согласования с Морским министерством, и я написал Чичагову записку. Колчак за прошедшие годы вырос в толкового командира, Чичагов к нему относился хорошо. Это была рабочая, спокойная переписка.
Северцов в эти дни был в Петербурге. Он ко мне заходил раз в день, вечером, и спрашивал коротко: «Ничего?». Я отвечал: «Ничего». Он кивал и уходил.
На третий день — двадцать шестого марта, воскресенье — в половине пятого пополудни пришёл Граббе.
Граф Александр Николаевич Граббе был у государя личным адъютантом с восьмого года. Он мне был знаком коротко: мы несколько раз встречались в передней Александровского дворца, обменивались протокольными фразами. Он был человек сдержанный, службу знал, лишнего не говорил.