"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

В феврале десятого года он мне в один из вечеров сказал:
— Николай Иванович. Я хочу с Вас попрощаться.
Я посмотрел на него.
— Сергей Юльевич. Куда?
— Я в Государственном совете больше работать не могу. У меня каждое заседание выходит сидеть три-четыре часа. После третьего часа сердце начинает давать. Я выхожу на середине, дышу в коридоре. Это меня самого огорчает, и я Совету мешаю. Я решил уйти на полный покой.
  
— Я Вас понимаю.
— Я хочу, чтобы Вы знали, что моё уйти не означает, что я с Вами и с делом расстаюсь. Я Вам у себя дома буду открыт всегда. Если Вам нужна моя помощь по любому вопросу, заходите. Если Вам нужны мои связи, я их Вам передаю целиком: я Вам список людей, к которым Вы можете подойти от моего имени, дам. Я Вам это всё передаю, потому что я знаю, что Вы это используете правильно.
Я долго смотрел на Витте.
— Сергей Юльевич. Это много.
— Это столько, сколько я могу.
Мы пожали руки.
В марте Витте написал прошение об отставке от обязанностей члена Государственного совета. Государь его принял с почестями. На прощальном заседании было сказано много обычных слов; Витте говорил коротко, благодарил Государственный совет за совместную работу, мне поклонился отдельно. После заседания он со мной обнял на лестнице. У него глаза были влажные.
После Витте у меня в Государственном совете стало тише. Витте был тот, кто умел держать на себя крупные финансовые и экономические темы. Без него у меня в Совете осталось трое-четверо людей, которые в финансах что-то понимали, но не на его уровне. По частному моему расчёту, Витте у меня в Совете был четверть всей реальной работы. После его ухода эта четверть распределилась между мной и Кондратенко (Кондратенко в Совет не входил, но я с ним по экономическим вопросам консультировался ежедневно).
Я в марте сел и подвёл итог Витте.
В тетради я записал короткой строкой:
«Март десятого. Витте на покой. Сергей Юльевич у меня в этой жизни был тот человек, который меня в Петербурге в шестом году принял за своего. Без него у меня не было бы Петербурга. Без него у меня не было бы Манифеста о Думе, и не было бы Портсмута, и не было бы амнистии, по которой Ленин ходит свободно. Витте у меня в плане двенадцатого года не доживёт. Я к этому морально готов. Я ему благодарен пожизненно. Я обещание ему — рассказать первому о моих планах — буду выполнять до его смерти».
Закрыл тетрадь.
В апреле государь меня вызвал. По частной записке через граф Граббе. Я приехал в Александровский дворец двадцать третьего апреля.
Государь меня встретил в малом кабинете. У него лицо было утомлённое. У него за три месяца после выборов в третью Думу шла тяжёлая работа: формирование новой обстановки в Думе, переговоры с фракциями, давление со стороны правого крыла, которое выборы не радовали.
— Николай Иванович. Я Вас вызвал по одному вопросу.
— Слушаю, Государь.
— Меня в правом крыле и Победоносцев, и великие князья Сергей Михайлович и Николай Николаевич, и кое-кто из дворянской партии в эти недели ходят и шепчут одно и то же. Что у меня в новой Думе сто двадцать четыре социал-демократа. Что это в России катастрофа. Что я этого допустить не должен. Что я должен Думу распустить, изменить избирательный закон ещё резче в пользу помещиков, и перейти к управлению через указы по восемьдесят седьмой статье.
Я долго смотрел на государя.
— И что Вы им отвечаете, Государь?
— Я им до сих пор отвечал «я подумаю». Я в этом «подумаю» сидел два месяца. Я больше сидеть не могу. Они от меня требуют ответа. Я Вас вызвал, потому что я Вам этот вопрос задам прямо: что мне с ними делать?
Я подумал. Подержал паузу.
— Государь. Я Вам отвечу прямо. Этим людям ответить «нет». Не вежливо. Не двусмысленно. Прямо.
— Как?
— Я бы предложил так. Государь принимает их в общей аудиенции, не по одному. Государь выслушивает все доводы. Государь после этого говорит одну фразу: «Господа. Я вас выслушал. Я Думу не распущу. Я избирательный закон менять не буду. Я по восемьдесят седьмой статье управлять не буду. У меня в Думе сто двадцать четыре социал-демократа избраны русским народом по русскому закону. Я их буду слушать, и я с ними буду работать, как с остальными депутатами. У меня в этом моя решимость окончательная. Спасибо за беспокойство, я вас отпускаю».
Государь долго молчал.
— Николай Иванович. Это резко.
— Это резко.
— Я не уверен, что у меня хватит на это духа.
Я долго смотрел на государя.
— Государь. Я Вам этот вопрос задам сам. У Вас в феврале манифест о Думе шёл из Ваших собственных рук. Вы тогда сказали «жду от вас работы». Эти ваши слова до сегодняшнего дня — Ваше единственное слово к Думе, какое у Вас было сказано открыто. Если Вы сегодня прогнётесь под правое крыло и Думу распустите, у Вас в Вашем собственном слове появится трещина. Эту трещину Вам уже не залатать никаким манифестом. У Вас вся работа последних четырёх лет пойдёт прахом. Я бы Вас просил: вспомните, кем Вы хотели быть в феврале пятого года. Будьте тем же сейчас.
Государь подошёл к окну. Постоял там долго.
— Николай Иванович.
— Слушаю.
— Я Вам приведу одно возражение. Не моё, а правого крыла. У них логика такая: сто двадцать четыре социал-демократа в Думе означают сто двадцать четыре революционера в государстве. Что у нас государство держится на тонкой нити. Что эти сто двадцать четыре, если им дать волю, через два-три года Россию свалят в революцию по типу французской семьдесят восьмого, восьмого, простите, восемьдесят девятого года. И я их буду виноват.
— Государь. У этих ста двадцати четырёх их вожак — Ленин. Ленин у нас в Петербурге уже три года. Он у нас не свалил государство в революцию. Он у нас с Думой работает по правилам. Он у нас не подложил под Вас ни одной бомбы. Если бы у этих людей было намерение свалить государство, у них было бы три года, и они не успели бы или не захотели. Они не успели и не захотели не потому, что не могли. Они не успели и не захотели, потому что они в Думе работают, а не в подполье. У них в Думе работа более перспективная, чем в подполье. Это, Государь, наша с Вами совместная заслуга. Вы их не подавили, я их не предал, они в ответ Россию не свалили. Это сегодня результат шести лет совместной работы.
Государь долго смотрел на меня.
— Николай Иванович. У меня к Вашей логике одно ограничение.
— Слушаю.
— Логика Ваша строится на том, что Ленин и социал-демократы — рациональные люди. Что они в своих расчётах ведут себя по разумному, по человеческому. У меня к этому есть сомнение. У меня в моей семье есть один родственник, который мне обыкновенно говорит: «Государь, эти люди — фанатики. У них в их фанатизме разумной логики нет. Они сегодня с тобой работают по правилам, а завтра они тебя на дыбу». Я этот аргумент у себя в голове ношу не как мою мысль, а как ту, какую мне подкладывают.
Я кивнул.
— Государь. Я этот аргумент знаю. Я Вам на него отвечу так. Социал-демократы — не однородная масса. У них среди них есть рациональные и фанатики, как у любой партии. У них рациональные сейчас наверху. Ленин — рациональный. Мартов — рациональный. Плеханов — рациональный. Если у них наверху сменятся фанатики, у нас будет другая обстановка. Сегодня у них наверху не фанатики. Сегодня с ними можно работать. Сегодня надо работать. Не «можно», а «надо».
— И если они сменятся?
— Если они сменятся, у нас будет другая обстановка, и мы будем поступать по той обстановке. Сегодня поступаем по сегодняшней.
Государь долго смотрел на меня.
— Николай Иванович. Это, я Вам скажу, ответ.
  
— Спасибо.
— Я их приму в общей аудиенции. Я им скажу то, что Вы мне сейчас написали. Я Вам в этом доверю.
— Спасибо, Государь.
— Не за что.
Мы помолчали. Государь налил мне чая. Подал. Я взял.
— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос. По другому делу.
— Слушаю.
— У меня Алексей.