Жрец двух богинь (СИ)
Брат разозлился, но спрятал злость за глумливой ухмылкой:
— Лучше иметь широкие бедра, чем мужа-заморыша! Впрочем, о чем это я? Ты ведь с этим не смиришься, верно? А значит, будешь вести его по пути меча все время между выполнением супружеских обязанностей. Если он, конечно, согласится!
— Ближайшие две весны свободного времени у нас с ним будет предостаточно… — мило улыбнулась я. И нанесла добивающий удар: — Поэтому я научу его складывать двузначные цифры без ошибок и наслаждаться вкусом, а не количеством еды!
— Ты не Недотрога, а Кривая Колючка! — взбеленился он.
Напоминания о шраме, уродующем лицо, не задевали уже давно — я равнодушно пожала плечами, дождалась рыка церемониймейстера, начавшего выкрикивать наши имена, и с большим удовольствием двинула Иттара локтем в предпоследнее ребро. Да так, чтобы он задохнулся от боли:
— Убери с лица оскал и начни улыбаться — вот-вот откроют двери! Кстати, у тебя есть великолепнейшая причина для радости: уже через пару рисок ты избавишься от живого напоминания о твоей никчемности и сможешь месяцами не вылезать с кухни и из винных погребов…
Пара рисок? Ха! Взбешенный моими уколами, Иттар поволок меня по коридору, образованному придворными, как обезумевший бык плетень, повисший на рогах. Заглядывать в глаза подданным отца и видеть в них тщательно скрываемые насмешки или презрение мне не хотелось. Выставлять себя в дурном свете перед гласом будущего мужа — тоже. Поэтому я ужалила брата еще раз, напомнив ему о потере лица на одном из недавних балов. Вернее, высказала надежду на то, что столь энергичные телодвижения не вызовут очередного приступа тошноты в присутствии цвета дворянства союзного королевства.
Намек сработал, как надо, и к первому советнику Баруха Седьмого, Хамзая по прозвищу Неукротимый мы с Иттаром подошли более-менее степенно. Замерев на положенном расстоянии, обменялись с ним учтивыми приветствиями и велеречивыми комплиментами, выслушали сначала витиеватую речь отца, затем церемониальные клятвы гласа жениха и, наконец, расстались — брат торжественно вложил мою руку в ладонь Айвера Тиллира, поднялся на тронное возвышение и занял свое место. А я встала по левую руку от первого советника, от нечего делать последила за его поведением и очень быстро поняла, что они с отцом страшно торопятся. То есть, упрощают церемонию знакомства до предела, рискуя вызвать недовольство собравшихся, и, тем самым, дать врагам Союза двух королевств вескую причину для насмешек!
Ну да, я расстроилась. И довольно сильно. Ибо за три последние весны неплохо разобралась в тонкостях взаимоотношений Шаномайна с большинством государств Дарвата, соответственно, прекрасно понимала, какими красками опишут своим сюзеренам происходящее в тронном зале присутствующие здесь послы. И во что эти вольные пересказы превратятся после их «правильной» обработки главами тайных служб.
«Отец правит не первую весну, а значит, точно знает, что делает!» — периодически напоминала себе я все время, пока длился этот фарс, но безуспешно — и без того отвратительное настроение становилось все хуже и хуже. А когда дослушала заключительную речь родителя, оказавшуюся чересчур короткой и «пустой», вдруг захотела плюнуть на последствия, подойти к нему и поинтересоваться, как долг перед побратимом может перевесить кровное родство, ради чего меня, уже согласившуюся взвалить на свои плечи груз чужой ответственности, надо так позорить, и почему Союз Двух Королевств, воспеваемый менестрелями вот уже шесть с лишним десятков весен, должен перемалывать жизни ни в чем не повинных людей.
Само собой, это желание так и осталось желанием — я лучезарно улыбалась и делала вид, что счастлива, до тех пор, пока отец не закончил говорить. Потом позволила гласу жениха проводить меня до кареты, дождалась, пока он закроет дверцу, задернула занавеску, привалилась к спинке сидения, вытянула гудящие ноги и закрыла глаза. Увы, всего на пару мгновений — наперсница мачехи, забравшаяся с другой стороны, принялась изводить меня советами:
— Ваше высочество, по дороге в храм Аматы Милосердной вы обязаны смотреть в окно и улыбаться подданным отца. Цветы, которые будут вам бросать, ловить не надо — это небезопасно. Махать ладошкой тоже: это могут неправильно истолковать. Зато можно швырять в толпу монеты во-от из этих мешочков. Только не частите: серебро не золото, но каждый взмах вашей ладошки — это удар по казне вашего отца…
Советов было много. Даже слишком. Но я выполнила все. Улыбалась, хотя хотелось плакать. Бросала горожанам новенькие блестящие короны, хотя в некоторые щерящиеся рожи хотелось вбить локоть или кулак. Благосклонно кивала после каждого восторженного крика, хотя понимала, что эта «радость» оплачена из казны. И страшно завидовала птицам, парящим в вышине — маленьких летунов не ограничивало понятие «долг», а их жизнь не напоминала глубокую, грязную и зловонную колею…
…Обсуждение условий брачного договора казалось торжественным и интересным всем, кроме меня. Пока отец и Тиллир оговаривали размеры приданого, права и обязанности «каждой из сторон, вступающей в освященный богами союз» и тому подобную ерунду, я выхватывала из их речей самые важные предложения, с трудом сдерживала нетерпение и старалась не косить взглядом в сторону своего Щита, сдержавшего обещание и каким-то образом добившегося права занять одну из ниш внутренней части храма. А еще любовалась фресками над алтарем, изображающими разные грани деятельности богини Жизни — исцеление больных и увечных, благословение бесплодных, дарование долголетия отжившим первый срок и так далее. Да, я видела их не один десяток раз, но все равно разглядывала, как в первый. А к той, на которой Амата Милосердная шла по буйному разнотравью, оставляя за собой ковер распускающихся цветов и облако разноцветных бабочек, прикипела взглядом на несколько рисок. Ибо считала, что эта фреска передает характер покровительницы Шаномайна лучше всего — Милосердная дарила жизнь. Радостно, щедро и абсолютно бескорыстно. И, выплескивая в мир божественную силу, чувствовала себя счастливой!
А вот первый же взгляд на фреску, на которой гневающаяся Амата насылала на виновных мор и глад, заставил вспомнить о том, что у всего на свете есть оборотная сторона, обычно отдающая Изначальной Тьмой. Покрутив в голове эту мысль, я вдруг захотела найти темную сторону у жриц Милосердной. И начала с Верховной, благо та стояла совсем близко от меня.
Наргиса Берген, в девичестве Лауш, третья дочь главы одного из давно загибающихся дворянских родов Шаномайна, всем своим видом демонстрировала умопомрачительные возможности своей высокой госпожи. Красота и долголетие, даруемые Аматой ее жрицам в день принятия Служения, превратили носатую, плоскогрудую и узкобедрую девицу в нечто невероятное. Длинный и вислый фамильный «клюв» стал точеным аристократичным носиком с небольшой горбинкой и аккуратными ноздрями. Скошенный подбородок выдвинулся вперед и придал лицу ранее несвойственную твердость. Впалые щеки округлились и обзавелись прелестными ямочками, добавляющими очарования даже намекам на улыбку. Сплошная «сыпь» из родинок, некогда пятнавшая лицо, шею и плечи, исчезла без следа. Идеально белая и бархатистая кожа стала вызывать зависть даже у молодых девушек. Ну, а две крошечные припухлости, из-за которых Наргису когда-то насмешливо называли Деточкой, превратились в полушария, размеры, форма и невероятная упругость которых вызывали жгучую зависть даже у признанных красавиц королевства!
Рассмотреть живот, бедра и задницу этой женщины я, конечно же, не могла, но была уверена, что они изменились так же сильно и в ту же сторону. А значит, позволяли их хозяйке поглядывать на остальных женщин свысока. Да, позволяли. Но высокомерия в Верховной жрице Аматы не чувствовалось — она смотрела на всех окружающих с таким же теплом и всепрощением во взгляде, как и ее высокая госпожа. А еще, по слухам, которым я была склонна верить, эта женщина никогда не злилась, не повышала голоса и не отказывала в помощи страждущим — не брезговала собственноручно собирать раздробленные кости, чистила гнойные язвы перед исцелением и не боялась даже больных проказой.