Жрец двух богинь (СИ)

— Слышь, Гис, а вы вообще снимаете эти балахоны?
Почувствовав, что настроение ухудшилось до предела, Верховная попыталась его поднять немудреной шуткой и кивнула:
— Снимаем, конечно! В купальне и перед сном…
— С ума сойти! — возмутился мужчина. — Как можно прятать такие фигуры под бесформенными тряпками? Давайте завтра прямо с утра заедем к портному моей матери и закажем наряды, достойные вашей красоты⁈
  
— Ги, этот Дар Аматы — только для мужа… — не оборачиваясь, заявила Наргиса, не без труда справившись с гневом, вызванным тем, что ощущалось за словами «завтра прямо с утра…»
— А для всех остальных либо исцеление, либо проклятия… — поддержала ее Рыжая прямо из-под навеса, судя по голосу, тоже пребывающая в не самом лучшем состоянии.
— Глупости! Вы, прежде всего, женщины! А значит, должны блистать на приемах и балах, радуя мужчин переливами звонкого смеха, теплом своих душ и красотой тел.
— Ги, ты нас не слышишь! — скрипнув зубами, выдохнула Верховная. — Мы посвятили Служению жизнь! Всю целиком! И сделали это сознательно! Кроме того, нам уже есть, кого радовать. И смехом, и теплом душ, и красотой тел.
— Но он ОДИН на трех женщин!!!
— Нам хватает… — сквозь зубы процедила она и, развернувшись на месте, уставилась в глаза… самого большого разочарования последней весны: — Будь, любезен, проводи нас обратно к карете — мы возвращаемся в монастырь!
— Но почему⁈ Я ведь не сказал ничего такого!
— Ты видишь в нас женщин, которых и можно, и нужно соблазнить. А мне не хочется использовать Искру не для исцеления.
— Я так ждал этого дня…
— Мне тоже хотелось пообщаться с другомдетства… — перебила его жрица. — А оказалось, что он вырос и разучился меня слышать.
— Гиса, твоя новая внешность бьет в голову, как молодое вино, и придает новые силы полузабытым чувствам!
— Чувству. Которое называется похотью. Ведь сейчас ты жаждешь нас обеих! — презрительно фыркнула Наргиса. — В общем, я разочарована. Счастливо оставаться…
…Всю дорогу до монастыря Гиса смотрела в окно и угрюмо молчала. Молчала и по пути к своим покоям. А когда добралась до спальни и рухнула на кровать прямо в жреческом балахоне, еле слышно поинтересовалась:
— Ну, что скажешь?
— Никак не отойду… — так же тихо ответила Янина после того, как легла рядом с подругой и обняла ее за талию. — Он сгорал от похоти и, по моим ощущениям, был абсолютно уверен, что добьется обеих!
— В прошлую встречу этой похоти не было! — жалобно выдохнула Верховная.
— Не было. Иначе бы мы с ним не поехали ни за что на свете!
— То есть ты ве— … 
— Сейчас как дам по губам! — возмущенно рыкнула Рыжая. — Я знаю, что тебе не нужен никто, кроме Лорри, меня и Мегги. Знаю, слышишь? Поэтому выброси из головы все эти глупости и расслабься! Ведь разочарование Гийором далеко не первое, верно? Иначе бы ты никогда не переступила порог этого монастыря.
Наргиса тяжело вздохнула, затем повернула голову к Янинке и горько усмехнулась:
— Не первое. И даже не десятое. Кстати, мне иногда кажется, что вера лучше всего укореняется и прорастает в израненных душах…
— Так и есть… — после долгой паузы еле слышно поддакнула Рыжая. — Те, кто по-настоящему уверен в себе, не ждут помощи ни от богов, ни от смертных, ибо справляются со всеми проблемами своими силами. А таким, как мы, она требуется, как воздух! Зато если мы находим, на кого опереться, то врастаем в них так, что не оторвать.
— Нам повезло — мы нашли. И достаточно быстро.
— Быстро? — эхом переспросила Третья, прикрыла глаза и улыбнулась так, что у Гисы оборвалось сердце: — Хочешь, расскажу, как его искала я?
Задавать вопросы о прошлом, оставшемся за стенами монастыря, было не принято. Ведь каждая из жриц помнила не только «свой» Суд богини, но и сотни других. Поэтому знала, как тяжело возвращаться в то, полузабытое, прошлое, не понаслышке. Другое дело — желание выговориться: служение богине с говорящим прозвищем Милосердная усиливало уже имеющиеся способности к состраданию и, тем самым, быстро отучало отказывать страждущим в помощи. Вот и сейчас, почувствовав в вопросе младшей подруги намерение рассказать, Верховная молча подтянула ее к себе и запустила пальцы в буйную шевелюру.
Рыжая поерзала, устраиваясь поудобнее, собралась с мыслями и глухо заговорила:
— Первые четырнадцать весен моей жизни были наполнены любовью и счастьем. Отец души не чаял в своей супруге и пятерых детях, а мы отвечали ему взаимностью. К сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается, и в один прекрасный день мои родители собрались в Таммис. Естественно, не просто так — моей старшей сестричке Алуне исполнилось пятнадцать, и ее следовало представить королю. Увы, добраться до столицы им было не суждено — шайка Минха Рыжей Бороды, в тот момент разбойничавшая в Геттемском лесу, уронила дерево прямо на четверку лошадей, запряженных в карету, в которой ехали мои родные. И, прячась за засеками, спрятанными в придорожных кустах, спокойно расстреляла из луков и арбалетов полтора десятка воинов сопровождения. Отец, рванувшийся в атаку одним из первых, поймал болт в паре шагов от засидки одного из татей. Мать прирезали прямо там, на дороге. После того, как ссильничали всей шайкой. А сестру забрали с собой. И прикопали в овраге рядом со своим логовом где-то через месяц…
Договорив это предложение, Рыжая ненадолго замолчала. А когда справилась со своими чувствами, вжалась в Гису всем телом и негромко продолжила:
— Узнав о гибели родителей и сестры, старший брат, в одночасье ставший главой рода, отправил на поиски убийц три десятка лучших воинов. А через полтора месяца безрезультатных поисков опустил руки. Заявив, что время упущено, и эти твари уже перебрались на другое место. Я пыталась его переубедить и, каюсь, наговорила гадостей. А после того, как он сломал мне нос ударом кулака, ушла из дому. Вернее, уехала. На любимой кобылке. И прихватив с собой заводную со всем, что, по мнению ребенка, могло пригодиться в дороге…
Обо всем том, что ей пришлось пережить, добираясь до Таммиса в одиночку, Янинка не сказала ни слова. Просто сообщила, что подъехала к городу через четырнадцать дней. Так же немногословно описала и посещение храма Майлары:
— Подошла к алтарю. Возложила на него руки. Была признана достойной помощи. И почти месяц проторчала в нише перед взъездом в захаб, дожидаясь возвращения Карающей Длани.
А когда поняла, что задавать вопросы об этом периоде ее жизни Наргиса не будет, слегка расслабилась, открыла глаза, невидящим взглядом уставилась в стену и расплылась в безумной улыбке:
— Он подъехал к монастырю во второй половине седьмого дня месяца Зеленеющей Травы на каурой кобылке, еле передвигающей ноги. Небритый, заросший, в насквозь мокром дорожном плаще, но при этом спокойный, как скала, и готовый к любым неожиданностям. Увидев меня, утвердительно кивнул и похлопал ладонью по переметной сумке! Я тут же рванула к нему прямо по лужам, вцепилась обеими руками в мокрое, холодное стремя и срывающимся голоском потребовала показать голову этой твари…
Голов оказалось аж четыре. Минха Рыжей Бороды, стрелка, убившего ее отца, и двух татей, забравших жизни матери и сестры. Надо ли говорить, что на следующие несколько мерных часов девочка выпала из жизни?
— Головы у меня смогли отнять только перед закатом. И попытались отвести в гостевую келью, в которой я обычно ночевала. Заодно напомнив, что Воздаяние свершилось, а значит, следующим же утром я должна буду покинуть монастырь. Я оглядела воинов, прячущих глаза, не обнаружила среди них орудие своей мести, и поинтересовалась, где его искать. А они заявили, что во время Воздаяния Лорак Берген получил небольшую рану и отправился лечиться в Обитель Аматы Милосердной. Услышав слово «рана», я чуть не потеряла сознание от страха за жреца, которого уже тогда считала своим. Меня тут же успокоили, сообщив, что ему ничего не грозит, так как лечением займутся сразу две его супруги, одна из которых является не кем-нибудь, а Верховной жрицей богини Жизни! В этот момент я поняла, как стать ему действительно нужной. Поэтому вернулась в свою келью, подошла к окну, больше похожему на бойницу, уставилась в темноту и простояла так до рассвета. Когда небо, все еще затянутое тучами, начало светлеть, собрала свои вещи, дождалась, пока послушники откроют главные ворота, и, ведя в поводу своих коней, вышла наружу. А уже через пару рисок привязала их у коновязи монастыря Аматы, попросила разрешения пройти к алтарю, бесстрашно возложила на него руки и мысленно заявила богине, что намерена посвятить жизнь лечению Лорака Бергена!