Жрец двух богинь (СИ)

Как ни странно, доводить его до белого каления принцесса не стала: заявила, что очень недовольна уровнем организации охраны, и замолчала. Зато я оторвался на славу, предельно подробно описав все ошибки, допущенные воинами сопровождения кортежа за шестнадцать дней пути, усомнился в профессионализме того, кто командует охраной, и попросил передать ему совет высылать хотя бы передний и боковые дозоры.
  
К моей искренней радости, Тиллир не только терпел, но и слушал. Видимо, поэтому кортеж продолжил движение менее, чем через сто ударов сердца после того, как он выбрался из кареты. А остановился только через два мерных кольца на холме с лысой вершиной, то есть, на месте, к которому нельзя было подобраться на расстояние выстрела…
…Предложение быстренько заткнуть дырки деревянными чопиками, а нормальный ремонт провести в ближайшем городе, я отверг, не дослушав. Отказался и от помощи аж семи мастеров на все руки — выбрал самого старшего, дабы в случае чего иметь возможность спросить с виновного в недоработке. Затем подозвал к себе ближайшего телохранителя и потребовал притащить мне два десятка тяжелых ростовых щитов. А пока воин бегал испрашивать разрешения у начальства, свернул перину вместе с бельем, сдвинул к центру «гостиной» диван с креслами и отодвинул от стены «трон».
Наблюдать за «ремонтом» оставил Мегги, точно зная, что она отвлекаться не станет и заставит мастера сделать все именно так, как скажу я. А пока умелец уродовал стены «дворца» щитами, охранял Лауду. В смысле, обедал, сидя по правую руку от нее, наблюдал за поведением хамлатского дворянства и старательно давил в себе вспышки бешенства.
Что меня бесило? Да практически все: начиная застольные речи, аристократы, считающие себя олицетворением всех возможных и невозможных достоинств, кляли тех, кто стоял за покушениями на мою венценосную подругу, обещали им всевозможные кары, и даже намекали на то, что знают их имена. Но, захмелев, быстро забыли обо всех, кроме себя — хвастались действительными и мнимыми победами, длиной родословной, размерами маноров, количеством великих предков, умением пить, не пьянея, и так далее. А для того, чтобы в будущем получить хоть какое-то преимущество перед другими, не стеснялись лебезить, льстить и унижаться не только перед Лаудой, Айвером и главой рода Хасс, присоединившимся к кортежу накануне вечером, но и передо мной.
Конечно же, лебезили, льстили и унижались далеко не все. Зато все до единого носили маски и играли какие-то роли. И ощущение того, что каждый из них прячет нож в рукаве, а значит, может иметь отношение к тем, кто пытается убить Лауду, вынуждало до рези в глазах вглядываться в их лица и запоминать мельчайшие оттенки демонстрируемых чувств.
Еще одной причиной, заставлявшей меня злиться, было состояние Лауды — да, она с раннего детства шла по Пути Меча, да, дралась на дуэлях с лучшими мечниками Шаномайна и окрестных королевств, да, заставила себя уважать за ясный ум, твердость характера и неизменность принципов. Но все это не помешало ей оставаться девушкой. Никогда не воевавшей, не видевшей изнанки настоящей жизни и не попадавшей в серьезные передряги. А значит, после покушения, не удавшегося лишь чудом, моя подзащитная была просто обязана пребывать в не самом лучшем расположении духа. Но внешне этого не чувствовалось — она выслушивала тупые комплименты, так же, как и я, старалась разобраться в истинных эмоциях своих новых соотечественников и улыбалась, улыбалась, улыбалась.
В общем, окончание трапезы я встретил, как калека утро Дня Милосердия — дождался, пока Лауда встанет из-за стола, скользнул за ее плечо и страшно обрадовался, что она не стала задерживаться под навесом для того, чтобы с кем-нибудь поболтать. А через несколько мгновений, обойдя возок с чьими-то вещами, обрадовался еще сильнее — Мегги и «мастер на все руки» уже стояли перед «дворцом на колесах», следовательно, работы по усилению стенок были закончены…
…Внутреннее напряжение, в котором пребывала моя венценосная подруга с момента покушения, прорвалось только через пару рисок после того, как кортеж продолжил движение. И как-то уж очень своеобразно: вернувшись из передней комнатки в одном полотенце, она прошла мимо меня, рухнула на кровать, оглядела топорщащиеся гобелены, постучала кулаком по выпирающему стыку двух щитов, невидящим взглядом уставилась в потолок и тихонько попросила:
— Ты там не задерживайся, ладно? А то я уже на грани…
Я попытался пошутить, сказав, что запросто обойдусь без горячего душа, но был отправлен ополаскиваться. А когда вернулся, то обнаружил, что она лежит на боку, свернувшись в клубок, и кусает губы.
— Опять живот и поясница? — шепотом спросил я и не угадал:
— Нет. Я просто позволила себе расслабиться, и теперь меня трясет и колотит.
Сочетание совершенно спокойного голоса и смысла этой фразы показалось мне настолько диким, что я на мгновение онемел. А принцесса посмотрела на меня через плечо, кивком головы предложила укладываться рядом и обреченно усмехнулась:
— А ведь у них почти получилось…
Я завалился на постель, заглянул в ее глаза и вздохнул:
— Может, позволишь себе расслабиться полностью?
Лауда закусила губу и на несколько мгновений ушла в себя. Потом вернулась в реальность и глухо призналась:
— Я разучилась. В ту весну, когда умерла мама. Но, пожалуй, готова попробовать вспомнить, как это делается. Можешь запустить пальцы в волосы на затылке?
— Конечно! — ответил я. А когда она перевернулась на другой бок, провел ладонью по мокрым прядям, призвал Искру и начал ласково разминать тонкую, но сильную шею.
Девушка затихла риски на полторы-две. Потом пододвинулась чуть ближе, так, чтобы чувствовать мою ногу бедром, и еле слышно заговорила:
— Когда я была маленькой, мама приходила ко мне каждый вечер, садилась на кровать и начинала перебирать волосы так же, как делаешь ты. Эти прикосновения были настолько добрыми и нежными, что я таяла, как снег под лучами Дайра, закрывала глаза и делилась всем, что было на душе. А после того, как выбалтывала все свои обиды, тайны и мечты, засыпала счастливой. Кстати, знаешь, твои прикосновения даже приятнее — в них, кроме добра и нежности, есть сочувствие и желание помочь. В детстве я бы этого не поняла и не оценила, а сейчас млею…
Я промолчал. Зато почувствовал, как расслабляются ее плечи, а из голоса пропадает надрыв:
— На моей памяти на отца покушались раз двенадцать. Он говорил, что покушения — это неотъемлемая часть жизни тех, кто достиг вершин власти, и никогда не показывал ни волнения, ни страха. До недавнего времени я была уверена, что перенесу любое покушение на мою жизнь так же легко, как он. И эта уверенность подтолкнула меня к той самой пропасти, в которую мы с тобой падаем: в день приезда гонца от Неукротимого, выслушав аргументы отца, я поняла, чем рискую, практически сразу. Но сочла, что долг перед ним, сестрой и королевством превыше «мелких неприятностей». Ночной визит тех трех убийц меня нисколько не испугал — пока ты деловито готовился к нападению, я чувствовала себя зрителем на представлении бродячих артистов. И когда ты убивал — тоже. А сегодня, увидев дырки от арбалетных болтов там, где должны были лежать или сидеть мы с тобой, вдруг поняла, что все это — по-настоящему…
— Мы выживем… — пообещал я.
— Я нисколько не боюсь умереть! — услышав в этих словах что-то свое, внезапно затараторила она. — И обузой не буду: просто порасслабляюсь рядом с тобой еще немного и снова стану бесконечно уверенной в себе Лаудой Хамзай, честно заслужившей прозвища Недотрога и Кривая Колючка.
  
— Бесконечно уверенной в себе Лаудой Хамзай ты должна быть для тех, кто там, снаружи! — ткнув пальцем в стену, шепнул я. — А со мной можешь расслабляться столько, сколько требует душа.
— И так, как она требует? — приободрившись, ехидно спросила принцесса.
— Ну да! — кивнул я. — Иначе что это за расслабление?
— Что ж, тогда… тогда… тогда я требую, чтобы ты помял меня так же, как тогда, когда я застудилась…