Лекарь для проклятого дракона
Медленно. Ритмично. Как будто каждое дыхание – вызов смерти. Вызов мне.
Я смотрел, как одна из служанок осторожно стирает кровь с её шеи. И вдруг почувствовал – не гнев.
Ревность.
Мои пальцы сжались в кулак, словно драконья лапа сжимает ее тело.
«Только мои руки должны касаться этой шеи. Только мой рот имеет право касаться ее губ».
Мысль ударила, как удар кинжала.
И я презирал себя за неё.
– Дайте ей зелья. Ключ у дворецкого, – приказал я, вспоминая шкаф с дорогими зельями, не предназначенными для лечения слуг. – Любые. Какие посчитаете нужными!
Я услышал тишину за спиной. Не страх. Изумление. Потому что никто не давал слугам зелья из моего шкафа. Никогда. Это было не милосердие. Это был первый шаг к падению.
Обернувшись на мгновение, я увидел удивленные лица горничных. Они молчали, но переглядывались странными взглядами.
– Я что, неясно выразился? – с диким раздражением спросил я. – Ключ у дворецкого. Марш за зельями! Живо!
Я вышел из комнаты совершенно разбитый. Семенящей походкой одна из горничных обогнула меня и направилась по коридору.
Надеюсь, что зелья помогут.
– Попробуй только сдохнуть, – прошептал я, вспоминая ее глаза.
Глава 17
Я открыла глаза – и мир не рухнул.
Сначала показалось, что это сон. Тёплый, обманчивый, как те, что снились в подвале, когда я уже почти перестала верить в спасение.
Но под пальцами – грубоватая ткань простыни, пропахшая лавандой и дымом. За окном – тихий шелест снега по стеклу. В комнате – тепло, не жарко, а именно так, как будто кто-то знал, сколько градусов нужно, чтобы оживить замёрзшую кровь…
Я приподнялась на локтях. Мышцы ныли, как после долгой болезни, но не трещали от холода. Руки – целые. Ноги – в ссадинах, да, но без открытых ран. Даже укусы крыс… затянулись. Не до конца, но достаточно, чтобы не кровоточить.
– Жива, – прошептала я, и голос прозвучал чужим – хриплым, но своим. Не тем, что кричал в подвале. Этим можно говорить. Можно просить. Можно даже лгать. А мне придётся лгать. Ведь я – другой человек. В совершенно другом, я так полагаю, мире.
Дверь скрипнула.
Негромко ступая, словно боясь потревожить мой покой, вошла Грета.
В руках – поднос с чашкой, из которой поднимался пар, пахнущий куриным бульоном, кореньями и чем-то древним, сладковатым. Её лицо было таким же добрым, как в ту первую минуту, когда она шепнула мне про проклятие. Но теперь в глазах – не только жалость. Удивление. Почти страх.
– Ох! – вырвалось у неё, и поднос дрогнул. Чашка звякнула, бульон плеснул на край. – Я думала… Я думала, ты не выживешь.
Она поставила поднос на тумбу, потом села на край кровати – осторожно, будто боялась, что я упаду в обморок от ее прикосновения. Её пальцы, покрытые мелкими морщинами и мелкими желтыми пятнышками, словно от старых ожогов, легли на мою ладонь. Тепло. Простое, человеческое.
– Спасибо, – прошептала я, глядя на неё. – Спасибо, что спасли меня…
Лицо Греты изменилось. Губы сжались. Она отвела взгляд, будто стыдясь.
– Это не мы спасли, – сказала она тихо. – Это герцог. Сам. Лично. Спустился за тобой.
Я замерла.
– Он… зашёл в подвал?
– Спустился по ступеням, как будто в загробный мир идёт. А потом вынес тебя… на руках. Как мёртвую. Все стояли как вкопанные. Никто не верил глазам.
Я не знала, что сказать. В груди что-то развернулось – не надежда. Облегчение. Он понял. Он всё-таки понял, что я не виновна. И эта мысль согрела сильнее бульона, который, к слову сказать, оказался невероятно вкусным.
– Он ещё приказал дать тебе хозяйские зелья, – добавила Грета, и в её голосе мелькнула зависть – не злая, а горькая, как у человека, который всю жизнь служил, но никогда не был замечен. – Очень дорогие. Слугам такие не дают. Ни разу за двадцать пять лет, что я здесь, – ни разу!
Она вздохнула, поправила складки на переднике.
– Кстати… Ты не помнишь, куда положила ключи от гостевых спален? Генрих ищет их уже час.
Глава 18
– Я… – Я нахмурилась. – Я даже не знаю, кто такой Генрих.
Грета фыркнула, но без злобы.
– Ну ты даёшь! Дворецкий. Худой, как жердь, с лицом, будто проглотил лимон. Хотя… – Она понизила голос, наклонилась ближе. – Я бы на твоём месте тоже предпочла бы многое забыть.
«Это она про ребёнка?» – мелькнуло у меня в голове.
А в руках снова – то самое бессилие. То ощущение, что моё тело не принадлежало мне. Что чей-то шёпот, мягкий, как шёлковая петля, заставлял ноги идти прочь от дома. Прочь от спасения.
– Впрочем, – Грета встала, – одевайся. Герцог желает тебя видеть.
Сердце остановилось.
Не «вызвал». Не «требует». Желает.
Слово, от которого по коже побежали мурашки – не от страха. От чего-то более тёмного. Более живого.
– Ты помнишь правила дома? – спросила Грета, поднося ко мне ложку с бульоном. Запах куриных костей, имбиря, тимьяна – резкий, почти животный. – Или напомнить?
Я покачала головой. «Не помню!» – прошептала я, поглощая бульон и чувствуя, как он придает мне сил.
– Герцог ненавидит слуг, – сказала она, глядя прямо в глаза. – Поэтому ты должна вести себя так, словно тебя нет. Вот залог долгой службы в этом доме. Никаких топаний. Ходи бесшумно. Мы – мыши.
«Летучие, сэр!» – всплыл в памяти глупый кусочек мультика. Я чуть не улыбнулась.
Немыслимо. Я ещё здесь.
– В глаза ему не смотри, – продолжала Грета, подкладывая мне под спину подушку. – Опусти голову. Взгляд – в пол. «Да, господин». «Нет, господин». Но лучше – просто кивай. Меньше шума – дольше проживёшь.
Она помогла мне надеть платье. То же самое, что было на мне тогда – простое, серое, без украшений. Но свежее. Пахло лавандой, морозной свежестью и солнцем, будто его сушили на дворе, а не в подвале.
– Чулки! – приказала Грета, а я стала раскатывать шерстяной колючий чулок по ноге. Как говорила моя бабушка: колется, значит, теплый!
Я обула туфли и подошла к зеркалу.
Молодая девушка смотрела на меня. Каштановые волосы, бледная кожа, тёмные круги под глазами – но живые. Глаза – не пустые. В них – страх, да. Но и упрямство. И вопрос.
– Волосы собери! – резко сказала Грета. – Нечего тут ими сверкать! Ты же не хочешь, чтобы хозяин был в гневе!
Она быстро заплела мне косу, туго, без жалости, а потом заколола ее серой шпилькой. Для верности она добавила еще парочку. Потом отступила, осмотрела с ног до головы.
– Ну всё. Тише воды, ниже травы.
И вдруг – странный жест. Кончики пальцев к губам, потом – к груди. Быстро. Почти незаметно. Словно в этом жесте было что-то для нее важное, ритуальное.
– Да прибудет с тобой богиня, – прошептала она.
Потом взяла меня за локоть и повела по коридору.
Дверь в кабинет герцога приближалась с ужасающей скоростью. А внутри меня всё сжималось – не от страха перед наказанием. От предчувствия: за этой дверью – не суд. А начало чего-то, что я не смогу остановить.
Глава 19
Когда я приблизилась, то сразу почувствовала этот запах – древний, опасный, но манящий.
Дверь открылась бесшумно от неуверенного прикосновения моих дрожащих пальцев.
Я замерла на пороге, пальцы впились в локоть, чтобы не дрожать.
Первое, что я увидела, – старинную мебель с позолотой, вдохнула запах старых книг, старого дерева. За окном метель гнала снег по стеклу, оставляя за собой белые следы, похожие на царапины.
Асманд стоял у окна. Спиной ко мне.
Плечи – широкие, почти нечеловеческие, будто вырезаны из чёрного камня. Руки – одна в перчатке, другая свободно висела, сжатая в кулак.
«Глаза в пол. Молчи. Дыши тише, чем пыль», – вспомнила я наставления Греты.
Но что-то внутри меня, маленькое и упрямое, как заноза под ногтем, царапало изнутри: ты не вещь. Ты не пыль. Ты – человек, который чуть не умер из-за чужого ребенка!